Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

– Немного позже, теть Надь. За сегодня я уже насиделся.

– Сандра у тебя там, да? – кивнув, растерянно уточнила соседка. – Давно не слышала… Музыка нашей молодости.

– Да, родители любили под нее танце…

– Хотя ведь говорят, что время лечит, Егор, – перебила его теть Надя, ни с того ни с сего вернувшись вдруг к оборвавшейся мысли. – Лечит оно? Как ты считаешь?

Склонила голову к плечу в ожидании ответа, а он застыл, застигнутый вопросом врасплох. Не верилось, что эта умудренная жизненным опытом, повидавшая всякое женщина, кандидат филологических наук, интересуется мнением тридцатилетнего парня. Зачем ей, если не из желания в душу постучаться? За живое задеть? Для чего? Не похоже… У Егора оно есть, но оформилось только-только. Нет, он не считал, что лечит время. Время стирает краски и обращает в монохром. Да, со временем ты привыкаешь к жгучей боли потери и даже сродняешься с ней. Ты учишься жить иначе, в новых реалиях. Учишься заново дышать и чувствовать. Прощаешь ушедших и себя, смиряешься и отпускаешь. Раны медленно затягиваются, и на их месте образуются уродливые, не видимые глазу бугристые корки и шрамы. Но под этими шрамами, глубоко внутри, все равно живет она – боль. Боль, готовая в любой момент прорвать только-только поджившее и затопить гноем каждую клетку души и тела. И прорывает. И топит. Лечит не время.

– Я считаю, что люди лечат, теть Надь, – вздохнул Егор. – Близкие. А время здесь второстепенно.

Маленький подбородок вдруг мелко задрожал, и внутри тут же родилось смутное подозрение, что только что нечаянно, сам того не желая, он ранил.

– Да, близкие, – внезапно согласилась она. За пять минут в худых длинных пальцах смертью храбрых пала не одна салфетка. – Уля – единственное мое лекарство! Бросит она меня, и останусь я доживать свой век совсем одна. Знаешь, Егор, как это страшно? – «Знаю». – Кто меня лечить будет? Кто воды подаст, обнимет, поцелует, согреет? Кто скорую вызовет, если вдруг что? Родила, воспитала, все в нее вложила, все отдала, любила, как умела. А она говорит мне: «Мама, я съеду». – «Говорит?..» – Квартиры вон уже смотрит. Своими глазами видела. – «Когда?..» – Я ей не нужна. Неужели это я заслужила, Егор? – через легкий шум в ушах он расслышал слабый, беспомощный всхлип. – Разве я плохо с ней обращалась? – «Ну…» – Ведь она моя кровь, все, что у меня есть. Ты же понимаешь, о чем я говорю, Егор! Ты ведь знаешь, о чем я… – «Знаю…» – Что может быть важнее семьи? Родных?

«Ничего…»

Ему ли не знать? Может, кто-то бы с Улиной матерью сейчас и поспорил, но не он, боровшийся за выживание в холоде и равнодушии казенного учреждения. Не он, почти полжизни не имевший семьи. Что может быть важнее родных? Они – твоя крепость и тыл, твоя поддержка, опора и утешение, твой личный источник тепла, уверенности и любви. А ты – их вложенные силы, их радость и счастье, их продолжение и надежда. Ты можешь быть не нужен никому в целом мире, но ты нужен своей семье, и этого более чем достаточно, чтобы жизнь уже имела смысл. Так ему чувствовалось.

Наверное, что-то Егор все же мог бы сказать этой женщине. Наверное, мог бы поделиться какими-то мыслями и наблюдениями касательно ее взгляда на воспитание, раз уж тема зазвучала. Но немеющее тело ему не повиновалось, а рот отказывался открываться. Интуиция шептала, что вопрос о плохом обращении был риторическим и влезать со своим уставом сюда не стоит. Что не имеет он никакого морального права вставать между родными. Вклинится сейчас – внесет собственную лепту в разрушение и без того напряженных отношений, подбросив дровишек в уже полыхающее пламя. Семья – это святое. У ребенка должна быть мать.

– И кто только ее надоумил?.. – выдохнула теть Надя в стакан.

В воздухе, в голосе, в ее душе, во все еще сухих глазах Егору чудились слезы. Ему снова оказалось совершенно нечего сказать. Но теперь не потому, что все его существо выражало протест против деструктивного влияния на неприкосновенное – семью. А потому, что он и впрямь не знал кто. Эту тему они с Улей толком и не обсуждали, он примирился с мыслью, что решаться на такие важные шаги она должна сама, без какого бы то ни было давления. Буквально вчера Уля говорила, что ей сложно. Но что-то же все-таки подтолкнуло ее в том направлении… Или кто-то.

Ответа так и не было. Воздух налился парами свинца, вдохи начали отдавать по мозгам, скользкая клешня чувства вины пережала грудь, и внутри, шевельнувшись, неприятно кольнуло, стянуло и заныло…

Сердце подсказывало: он причастен. К происходящему между матерью и дочерью сейчас и к тому, что лишь может произойти. Уже причастен к чужой боли. Там, впереди, очередная испорченная его присутствием в ней жизнь, где-то там еще одного человека ждут муки одиночества.

Молодец.

Горестно покачав головой, словно принимая неизбежный исход, потому что ничего другого ей и не оставалось, теть Надя приподняла стакан с виски и прикрыла глаза:

– Ну, за твоих. Царствие им Небесное.

Вдохнула глубже и, зажмурившись, опрокинула в себя алкоголь. Брать с нее пример Егор не стал, ограничившись одним глотком. Однако получился он все же внушительным: доводы разума, считавшего, что на сегодня хозяину уже хватит, глушились шумом крови в ушах. Душа тоже лепетала – по сути, о том же. О том, что на сегодня ему, в принципе, уже хватит абсолютно всего. Довольно. Но ощущение сопричастности заткнуло оба голоса. Чувство сопричастности, опускаясь на плечи бетонной плитой, пригвоздило к месту, заставляя молча выстаивать у окна и подставлять голову под поток чужой боли.

– И посоветоваться ведь не с кем, Егор. Моя мать меня осуждает. Улин отец променял нас на молодуху, ему до меня нет никакого дела. У подруги огромная семья, она не жалуется на недостаток внимания своих троих детей и пятерых внуков, куда ей меня понять? А Витя… – теть Надя удрученно махнула рукой в пустоту, голос ее напитался отчаянием и тоской. – Все вы одинаковые. Я осталась совсем одна…

Вскинув голову, мать Ульяны остановила на нем потерянный взгляд. И читалось в ее глазах: «А что думаешь ты, причина всех моих бед?»

Второй раз в жизни Егор чувствовал такую всепоглощающую, лишающую способности хладнокровно мыслить и говорить растерянность. Беспомощность! Ему есть, есть что ответить, но своими словами он причинит теть Наде еще большую боль и настроит против себя. И ведь это еще полбеды. Там, на внутренних весах, нарушилось и без того хрупкое равновесие. На одной чаше этих весов лежало отчетливое осознание, что, решившись озвучить собственную правду, он покусится на