Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

святое – на семью. Только-только с баб Нюрой об этом говорили. Вчера. Только-только Егору казалось, что никогда он не будет готов вклиниться между Улей и ее матерью. Но… Он заблуждался. Острое желание защитить Ульяну, загородив ее спиной, легло в противовес. А понимание, что в борьбе за свободу ей не обойтись без подмоги, стало пудовой гирей. Эта чаша уверенно перевешивала, вгоняя в состояние оглушающего смятения.

Любой его выбор – верный и неверный одновременно. Веки на мгновение сомкнулись. Сердце тяжелело, металась определившаяся душа. Слова рвались наружу, и он удерживал их, сжимая челюсти. Становилось невозможно выносить накрывшую этот город мертвую тишину. Душно.

– Теть Надь, мнение у меня есть, – вскинул Егор подбородок. – Но прежде чем я его озвучу, спрошу: вам действительно интересно его услышать? Мое?

В глазах напротив мелькнуло неподдельное недоумение. Будто спросил он ее совсем о другом. Например: «Вам действительно охота пожить еще немного?»

– Конечно, Егор, а как же… Услышать твое мнение мне очень интересно.

Ее голос надорвался и растрескался, рассыпавшись по кухне звенящими осколками. Вид Улина мать в этот момент имела такой, будто его слова действительно что-то решают, словно он отвечает за ее судьбу. Она как приговора ждала. От кого? От него? Это смешно. Егор чувствовал себя так, словно сам вот-вот услышит приговор. Осклизлые щупальца, зашевелившись в грудине, понесли мертвенный холод к легким и сердцу, поползли наверх, к горлу, связкам. Но Ульяна… Ульяне нужна поддержка. Необходима.

– Ну… хорошо. Раз так, то… – Егор втянул в ноздри воздух, ясно осознавая, что без потерь из капкана, в котором он умудрился очутиться, не выбраться. Да, пока не открылся рот, еще оставался шанс как-нибудь выкрутиться, отбрехаться и вырулить, но как все эти маневры впоследствии помогут Уле? Все, что он сейчас мог, – звучать мягче. – Я думаю, если дети готовы лететь, нужно их отпускать. А если не летят сами – выталкивать из гнезда, давая возможность в падении пробовать собственные крылья. Ведь у нас есть эти силы, есть крылья, теть Надь. Мы все чего-то стоим, каждый. Но как мы поймем, чего стоим, сидя в тепличных условиях на родительской шее и не зная проблем? Ульяне хочется себя испытать. Разрешите ей, отпустите, если она об этом попросит.

– М-м-м… – бледные губы сложились в горькую усмешку, а рука потянулась к бутылке. Недолго думая, теть Надя плеснула в свой стакан добрые грамм двести. – М-м-м… Ничего другого я от тебя и не ждала, Егор. Значит, вы это обсуждали…

– Довольно поверхностно.

На какое-то время на кухне вновь воцарилось молчание. Теть Надя вертела в дрожащей руке виски, а Егор… Егор боролся с желанием попросить ее уйти и ставшими уже еле переносимыми уколами совести. Удивительное дело, ему ведь ничего не стоит в два счета, не чувствуя абсолютно никаких сожалений, выгнать человека не то что из квартиры – из жизни. Взашей. Но теть Надя – это же не кто-то там… левый. Это целая теть Надя. Улина мать. Мамина подруга. Соседка, протянувшая руку помощи его семье. И сейчас эта не чужая ему женщина пыталась подготовить себя к одиночеству, с которым ей до сих пор не доводилось сталкиваться. Сердце нашептывало ей, насколько там страшно.

Мозг силился заставить своего хозяина открыть рот, попросить теть Надю перестать его терзать и уйти. А душа просила сделать хоть что-нибудь для того, чтобы облегчить ее шаткое состояние. Егор не мог определиться с приоритетами. Осознание, что не позволит ей догорать в своем страхе, опутало цепями от макушки до пят. Страх ведь способен до косточек человеческое нутро обглодать. Он же знает, что это такое – одиночество и страх. Знает! Невозможно оставаться безучастным к тому, кто прямо сейчас сидит в его шкуре.

– Ульяна вас любит, теть Надь. – «Иначе бы наверняка и след ее уже простыл…» – Даже если она примет решение начать самостоятельно, неужели вы думаете, что о вас она забудет и бросит тут одну? Конечно нет. Одна вы не останетесь. Но дайте ей воздуха.

Опрокинув махом добрую треть стакана, теть Надя схватила салфетку и судорожно промокнула мокрые глаза. Прямой блестящий взгляд вцепился в него.

– Воздуха?! Да кто же ей не дает?! Она – все, что у меня есть! – в отчаянии вскричала она. Глубоко задышала, видимо, силясь взять себя в руки. – Уля очень изменилась, вновь начав с тобой общаться, Егор. Мне не объяснить тебе, что чувствует материнское сердце, когда мать видит, как собственный ребенок, ослепнув, дав подвести себя к самому краю, добровольно делает шаг в пропасть. – «„В пропасть“…» – Это страшное зрелище, Егор. Жуткое! Егор! И я должна смотреть! Должна молча смотреть, как погибает моя дочь… Как ты ее… Как ты ее уничтожаешь!

«„Уничтожаешь“…»

Слабый подбородок бесконтрольно затрясся. Зажав рукой рот в тщетной попытке не дать эмоциям вырваться наружу, тетя Надя зажмурилась и яростно замотала головой. А Егор… Глаза еще видели, уши еще слышали, сердце билось, вбирало, отзывалось и протестовало, ноги держали, в башке все еще металось от виска к виску: «Уходите…»

Влажные глаза соседки заблестели стальной яростью.

– Ты знаешь, Егор, я всегда относилась к твоей семье и к тебе как к родным, но… Егор, подо что ты ее подводишь? На что обрекаешь? Скажи мне!

«Перестаньте…»

…Все еще дышал, жив был. Но язык отнялся, губы склеились, рецепторы чувствовали металлический привкус крови, тело онемело, ступни приросли к полу, стены кренило…

– Ты хоть подумал? Головой своей пустой? Хоть немного? Егор? Подумал, что натворил?!

…А нутро сжалось в ожидании несущего смерть укола правды, которую все эти недели он остервенело игнорировал в отчаянном, неистовом желании поверить, что «такой». Такой же, как и все. Он хотел верить! До одури хотел, до умопомешательства, потери пульса и связи с реальностью. Сам себе память стер – вот как.

Материнское сердце не обманешь, так говорят. Оно чует «страшное». «Страшное» – это он. И мать Улина пришла разлепить ему веки и призвать перестать себе врать. Она здесь, чтобы напомнить.

Можно не гадать, «подо что» и «на что». Он знал, что услышит дальше, и неистово желал оглохнуть. Душа, из последних сил сопротивляясь, вопила, что будет любить, как умеет! Но где-то там, внутри, уже еле слышно звучал тусклый шепот: «Смотри правде в глаза. Не подумал… Не сможешь. Надолго тебя не хватит. Вся твоя жизнь это доказывает…»

Признание собственной моральной увечности размеренно вспарывало ребра, обрушивая на него волну еле переносимой боли. А в припухших глазах теть Нади проступило ожесточение и мрачная решимость. Не все слова на этой кухне успели отгреметь.

– До нее не донести, она оглохла и ослепла. Однажды я пыталась донести до тебя, и мне показалось, что ты меня услышал. И