Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

светлые… – потянулась за ополовиненной рюмкой баб Нюра. – Царствие им небесное. И ты у меня один остался. Ближе сына родного стал. Дня не проходит, чтобы за тебя не молилась.

Ох и бабушка…

Коньяк развязал баб Нюре язык. Глаза ее заблестели водой, рюмка в руке задрожала, и алкоголь расплескался на скатерть. Зажмурившись, она опрокинула в себя остатки, утерла веки тыльной стороной кисти и уставилась на Егора, сокрушенно качая головой. Все ее мысли лежали сейчас перед ним как на ладони. Жалела его сейчас душа ее сердобольная, пусть и знала она, что этого нельзя. Что он жалости не переносит.

– Хватит вам уже, наверное, баб Нюр, а то организм ваш вам спасибо не скажет, – пробормотал Егор, забирая бутылку со стола. С собой унесет, просто чтобы тут не оставлять, а то кто ж знает, что еще этой бабушке может в голову взбрести в его отсутствие. – Не переживайте вы так, у меня все прекрасно. Сами же видите.

– Вижу-вижу, – закивала она в охотку. – Хоть на старости лет за тебя порадуюсь. А то все один-одинешенек, как перст. Как ветер в поле. Сердце кровью обливается.

– Не надо кровью обливаться, баб Нюр, – Егор уже пожалел, что задал свой вопрос, вон ведь как разволновалась. Сейчас же реально давление бахнет и скорую, чего доброго, придется вызывать. – Поберегите себя. Все хорошо, – поднялся он со стула, намереваясь сворачиваться от греха. – Я, наверное, пойду. И вы отдыхайте.

– Да я-то что? – искренне удивилась она. – Целыми днями только и отдыхаю, чем мне еще заниматься? Телевизор да лавочка.

Нахмурившись, Егор пристально уставился на баб Нюру. В голову стрельнула идея: не купить ли ей палки для спортивной ходьбы? Все-таки движение – это жизнь. Это здоровье. «Телевизор да лавочка» продлить лета вряд ли помогут. А вот прогулки по окрестностям – возможно. Хотя в ее уважаемом возрасте, может, и впрямь уже не до прогулок.

– Напомните, на завтра у вас записи есть? – уточнил он, забирая со стола ополовиненную бутылку.

– Нет, Егорушка, теперь через неделю токмо. Ты не обижайся на меня, я ж не со зла. Радела я всегда за твою семью, – запричитала она вдруг. – Знаешь же, что всегда можешь ко мне прийти, если вдруг что…

«Ну приехали… Четвертая явно стала лишней».

– Знаю, баб Нюр. За что мне на вас обижаться, о чем вообще речь? Я очень вам благодарен. Только вы распереживались что-то сильно, а это мне не нравится. Еще и выпили. Так что лучше ложитесь. Звоните, если что.

– Иди-иди, за меня не волнуйся. Я крепкая, что мне станется?

«Кто вас, бабушек, знает…»

* * *

21:30. Кому: Уля: Я дома, все окей. Корж свил гнездо в носках. Кажется, кому-то пора напомнить правила приличий =) Сейчас туда-сюда – и спать.

Ну, спать не спать, а как еще убедить Ульяну, что пора отложить телефон, Егор не имел понятия. Окошко мессенджера уведомляло, что она заходила в сеть пять минут назад. В 21:25 по Москве, в полседьмого утра следующего дня по Петропавловску-Камчатскому.

21:31. От кого: Уля: Ладно:) Тогда спокойной ночи. Осталось три дня, я их считаю:)

«Я тоже…»

21:31. Кому: Уля: Быстро пролетят =)

Несколько минут – и обнаружил себя у стеллажа с винилом: душа по-прежнему требовала исполнить желаемое с раннего утра. Глаза быстро нашли, а пальцы уверенно поддели и вытащили из плотного ряда разноцветных картонных корешков нужный. Взгляд заскользил по потрепанному временем полосатому зелено-черному конверту. «Министерство культуры СССР». «Всесоюзная фирма грампластинок „Мелодия“». Virgin. «Апрелевский ордена Ленина завод грампластинок». Артикул 11-5, цена 3 руб. 50 коп. Manufactured under license of BMG Ariola Munchen GmbH. Запись 1985 года. Сторона 1: «В ночной духоте», «На блюдечке», «Малышка», «Ты и я». Сторона 2: «(Я никогда не буду) Мария Магдалена», «Сердцебиение», «Сестры и братья», «Передумай».

«На английском языке».

Сандра. The Long Play. С помятой, заломанной по краям, а где-то и чуть порванной картонной обложки на слушателя с вызовом смотрела молодая кареглазая женщина. Угольно-черный мужской пиджак на голое тело поначалу создавал обманчивое ощущение исходящей от певицы уверенности и силы, а затем вдруг проступала девичья хрупкость. Что еще интересного в этом образе из его детства? Мелированный блонд, темные корни, объемные кудри, завитая челка – другими словами, модная прическа восьмидесятых, многие такие носили. Накрашенные яркой помадой губы и серо-коричневые тени, выбеливающая кожу пудра и огромные черно-зеленые серьги в ушах. Во времена были! К счастью, за минувшие десятилетия стандарты красоты претерпели значительные изменения. На момент выхода пластинки немке Сандре Крету стукнуло двадцать три года. Она тогда была младше Ульяны, но макияж прибавлял лет пять, а то и все десять. И зачем?

Да какая, с другой стороны, разница? Ее знали, любили, ставили. Под нее танцевали. И его родители не стали исключением, записавшись в ряды больших поклонников. Сейчас Сандра звучит малость «олдово», но вообще у хорошей музыки возраста быть не может. Слушаешь и отказываешься верить, что записи почти сорок лет.

Упав на диван, Егор глубоко вдохнул и прикрыл глаза. Отдающий еле уловимой хрипотцой голос и легкая летящая музыка окутали, проникли в клетки, пустили по коже мурашки и погрузили в уютный кокон ностальгии по былому. Такое естественное и привычное для него желание разобрать композиции на атомы, такты, инструменты и вокальные приемы отпустило за какие-то мгновения, и остались лишь трое: мать и отец посреди комнаты и он – мальчик на диване.

Он любил за ними наблюдать: забирался на диван с ногами и сидел, не шевелясь и не моргая, глядя на них во все широко распахнутые глаза. Это чтобы как можно больше света и добра успело проникнуть в маленькую темную душу. Он хотел быть как они. Он лечился, ощущая сердцем ласковое касание витающей в воздухе и пропитывающей все вокруг любви. Ловя на сетчатку каждое их движение, каждое объятие и каждую подаренную друг другу или ему улыбку. Записывая на подкорке мозга мамин негромкий, но такой искренний смех. Отцовскую бережность к ней.

Они учили его радоваться любой мелочи, тому, что есть. С благодарностью принимать от жизни то, на что она расщедрилась. И словно бы научили.

Закрывая глаза, Егор видел их здесь. И открывая, как будто тоже видел. Слышал доносящийся из кухни веселый мамин голос, смотрел на сидящего в кресле с книгой у самого лица или открывающего дверь клиенту отца. Снова глядел на маму, вертящуюся на балконе с тазом свежевыстиранного белья. И опять на отца – над раковиной, с ножом в одной руке и очищенным клубнем картофеля в другой. А вот три головы, склоненные над пачкой только-только принесенных из фотоателье фотографий. В ноздри проникал запах массажного масла и стирального порошка. Запеченной в духовке курочки и горячих