Читать книгу - "Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба - Лев Ханин"

не знал, в чем оно состоит. Он постоянно читал молитвы. И наизусть, и по книжкам, которые стал прятать. Чтобы спастись, из Петрограда решил добираться в Бийск вместе с мамой, которой дорога очевидным образом была не по силам. Но мама считала, что Коле одному она тоже была не по силам. За месяц дороги насмотрелись таких ужасов, что по приезде онемели от счастья на несколько дней, оба одновременно плакали без видимой причины или вдруг истерически смеялись. В Бийске снова заболел возвратным тифом, на то он и возвратный. Но эта атака была немножко терпимее предыдущей, очень помогало то, что дед и бабушка ухаживали, а мама и Коля были рады тишине и тому, что можно подкормиться. Колю мучили ночные кошмары, бабушка заваривала ему вкусные душистые травы: «с-под Белокурихи», говорила она, подергивая ртом. В этом году после гриппа у нее начался тик и не проходил, портя ее милое, добродушное лицо. От бульона из курицы, спрятанной от колчаковцев (вторую отдали все-таки им: своя жизнь дороже), отказывался твердым голосом: «Бабушка, Петров пост!»

– А ты разве веруешь, Николенька? Ой, тогда ты у нас в роду единственный праведник, а мы все пошли вразнос. Вот и Юля наша. Имею серьезные подозрения.

Юля была старшей сестрой Николеньки, ей было 25 лет.

– Хоть бы скорее замуж вышла, и по-церковному бы.

– Бабушка, у тебя довоенные замшелые понятия. За кого замуж прикажешь? Всех женихов перестреляли, либо они в большевики пошли. И какой поп ее будет венчать? Всех попов поставили к стенке.

Коля сам отвернулся к стенке, почувствовав жуткую усталость.

– Колюня, слышала анекдотик в очереди за хлебом. Может, не так поняла. Ты же говоришь «замшелая». Только поняла, что это касается будущего времени. Есть же такие анекдоты, мудреные. Слушай! – Она потрогала ему лоб. – Вроде нормальная. Низкая температура тоже плохо. Надо смерить. Сейчас градусник из тумбочки достанем. Так вот: «Прошло много лет. Одна замуж не вышла…»

– Большевики скоро общих жен введут! При чем здесь одна не вышла!

– Так вот, подожди. В общих жен не верю. Замуж – и весь сказ. Так вот, ее и спрашивают: «Что же ты замуж не вышла?» А она и говорит: «За красных не хотела. А белые меня не брали». Смешно, правда, Колюнь? Ой, да ты дремлешь. Поспи, поспи, малыш.

Сквозь болезненную полудрему в голове Коли роились назойливые мысли: неужели наш русский народ будет делиться на белых и красных, и еще долго? Плюс зеленые есть. Могут появиться синие, как во Французскую революцию. Перед глазами Коли встал отец во весь рост, Коля понимал, что это еще до революции, отец в той еще одежде и в парижской квартире.

«Есть разделенные нации и есть цельные. Французы – разделенная нация. Филипп Бродель», – уверенным голосом лектора почти скандировал папа. Потом почему-то приласкал его и поздравил с орденом.

– Бабушка, этому малышу сам царь вручил орден! – прошептал Коля.

– Бредит, а температура нормальная, – тоже прошептала бабушка.

– Мама, не бредит! Был орден, Георгий, он не сказал, какой степени. За храбрость. В коробочке синего бархата, там и бумага с печатью и подписью самого императора, – вошла мама и сразу заговорила громким горячим шепотом. Она не умела говорить тихо.

– Куда же делся орден? – нахмурясь, спросила бабушка.

– Куда-куда, на кудыкину гору. Я его сама видела. Не вгляделась, какой степени. Он понес Валединским похвастаться, на Марсово поле. И вдруг подходит к нему какой-то хмырь, шкет, буквально гопник, гоп-стоп – и выворачивает карманы. Берет орден и показывает ордер на реквизицию.

Коля проснулся от резкого голоса мамы. Не нужно было бабушке вообще рассказывать эту печальную историю, но в то же время ему было приятно, что мама за ним ухаживает. Сейчас она сменит бабушку, будет гладить его своими нежными руками. Еще хотелось бы, чтобы поухаживала Юля. В Петербурге, еще в той, довоенной и счастливой жизни, они все трое друг за другом ухаживали, если кто-то из них заболевал или встревал в какую-нибудь смешную, нелепую ситуацию. А с братом Васей оба воевали, объединяясь против него, словно в невинной игре. Но теперь мысли Юли были заняты другим. Николенька удивленно и ревниво прочитал это другое в ее глазах. Когда она поворачивалась к нему своей широкой, как у мамы, но теперь сильно похудевшей, почти костлявой спиной, он словно видел это другое. Это не только нечто другое, это некто другой. Это был негодяй, последний из последних супостат, большевик. И с какой-то странной фамилией – Неханович. Хотя на вид славянин, уверяла Юля. Еще не видя его, Николенька почувствовал, что в упор не признает этого типа. Батюшка Илиодор, тот на уроке Закона Божьего настаивал никого не презирать. Запрезирал кого, впал в презорство, кайся. Где теперь этот батюшка Илиодор? Некий красный подонок застрелил его на глазах прихожан. Придется лицезреть прохвоста Нехановича завтра. Он придет вместе с моим старшим братом Васей завтра вечером. Какая лихоманка его принесла в Бийск? Он вроде из Белоруссии. А вот кого еще Коля не хотел видеть, так это брата Васю. Вася давно и серьезно захороводился с большевиками, занимал там какой-то пост в Бийской ячейке РСДРП(б). Это «б» Николеньку особенно бесило. Они сейчас ушли в подполье – где живут, вообще непонятно.

И вот назавтра вечером все в боевой готовности уселись под лампой, пили варенец, заедали сухариками. Дедушка называл это продпаек. Наконец бабушка метнула на стол китайский фарфоровый сервиз. В этот момент Вася, согласно сценарию, отлучился на пять минут. И действительно, буквально через считанные минуты заявился с этим Нехановичем. Юля слегка покраснела, и мама почему-то тоже.

Покинув мезонин и свою уютную лежанку в нем, Коля слегка оторопел при виде этого типа, смело протягивающего свою руку поочередно всем присутствующим. Коля руки не подал. Он где-то видел его раньше. Но тогда свет на него падал по-другому, это было на закате. Но где? Неужели в Питере? Или раньше, на фронте? Какой-то вечный жид, всюду он. И голос этот, бархатистый, глубокий тенор, слегка нервно дрожащий, он тоже почему-то запомнил. Хотя столько встреч было, на всю оставшуюся жизнь хватит. Что за чудеса. Я еще не выздоровел. Возможно, это бред.

– Царизм я возненавидел с детства, – Неханович заменил изложение своей биографии, более уместное в этой ситуации, броскими политическими лозунгами. – Мы были мелкопоместными дворянами. Всего у папы с мамой пять человек детей нас. Недалеко от Гродно. Столыпинские реформы. Будь они прокляты. Мой папа был тогда офицер. Отказался вешать крестьян за столыпинские галстуки в одной деревне