Читать книгу - "Я сломаю тебя - Джиджи Стикс"

В углу установлен мини-бар, полный хрустальных бутылок. Из динамиков доносится джаз — саксофон плачет о чем-то грустном и далеком.

Би Джей, развалившись на мягком сиденье, наливает шампанское в бокал. Пузырьки поднимаются кверху, лопаются, шипят.

По другую сторону от него сидит крупный блондин в сером свитере. Палач. Он снял капюшон, и теперь я вижу его лицо — обычное, симпатичное, с тяжелой челюстью и светлыми глазами.

Его глаза загораются, когда я вхожу. Он перебирается через кожаное сиденье — ловко, как кошка, несмотря на габариты, — и похлопывает по месту рядом с собой.

— Аметист, садись сюда.

Я хмурю брови и сажусь напротив. Рядом с Майрой, подальше от них.

— Эм...

— Это я. — Он указывает на свою широкую грудь. — Палач.

Я рассматриваю его. Маленькие глазки, глубоко посаженные. Пухлые щеки, розовые, как у младенца. Безвольный подбородок, который теряется в складках шеи. Ничего не узнаю в его круглом, ничем не примечательном лице. На ярмарке, в капюшоне, он казался загадочным. Сейчас — просто толстый мужик в дешевом свитере.

— Хорошо подвешенный человек? — спрашивает он с обнадеживающей улыбкой.

— О!

Во время короткой поездки в казино я сижу рядом с Майрой и позволяю себе несколько глотков шампанского. Пузырьки щекочут ноздри, язык, горло. Тепло разливается по груди.

Палач пытается заговорить со мной — спрашивает о книге, о фан-клубе, о том, как я попала в эту историю, — но я вымотана. Целый день встреч с людьми, позирования для фотографий, презентации своей новой книги высосал из меня все силы.

Я отвечаю односложно. Улыбаюсь вежливо. Отворачиваюсь к окну.

Сегодня шампанское действует по-другому.

Может быть, это потому, что я устала. Или из-за пузырьков, которые поднимаются с его поверхности — они тоже алкогольные, пропитанные спиртом. Обычно мне требуется время, чтобы почувствовать действие алкоголя. Бутылка пива, два бокала вина, рюмка водки — я знаю свои нормы.

Но сегодня все иначе.

Шипучие пузырьки щекочут ноздри. Заползают в нос, в горло, в легкие. Язык немеет. Веки тяжелеют, как будто к ним привязали гирьки.

Я глубже усаживаюсь на плюшевом кожаном сиденье. Голова падает на грудь. Мысли путаются, расползаются, как тающий снег.

К тому времени, как лимузин останавливается, я уже так пьяна, что не могу подняться. Пытаюсь встать — и валюсь на пол, как тряпичная кукла. Падаю прямо к ногам палача.

— Она вырубилась? — спрашивает Би Джей. Его голос доносится откуда-то издалека, как сквозь вату.

— Пока нет, — отвечает палач. Я чувствую, как его рука ложится мне на плечо. — А у тебя есть?

— Она его заглотила. — Би Джей наклоняется вперед. Я вижу его рога, расплывающиеся в темноте. Он стучит по перегородке, отделяющей нас от водителя. — Сделай еще один поворот. Проведи нас через VIP-вход. Скажи консьержу, что у нас две спящие красавицы, с которыми нужно поаккуратнее.

Я хочу открыть рот. Хочу закричать. Хочу сказать Майре, чтобы она бежала.

Но язык не слушается. Веки слипаются. Темнота наваливается со всех сторон.

Последнее, что я чувствую — чьи-то руки подхватывают меня, поднимают, несут куда-то.

И запах. Знакомый запах.

Одеколон. Древесный, с нотками табака.

 

СОРОК ОДИН

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

твои слова сострадания преследуют меня днем. Я ловлю себя на том, что перечитываю твои письма снова и снова, пока буквы не начинают расплываться перед глазами, пока бумага не истончается на сгибах от того, сколько раз я ее складывал и разворачивал. Каждое твое слово — как глоток воды в пустыне, как вдох воздуха после вечности под водой.

А то видео, где ты в красном белье, не дает мне спать по ночам.

Ты даже не представляешь, что со мной делают эти кадры. Это кружево, обтягивающее твои бедра. Эта ткань, едва прикрывающая грудь. Этот взгляд — такой невинный и такой порочный одновременно. Я пересматриваю этот ролик после отбоя, когда камера погружается во тьму и только редкие огни с охраняемой территории просачиваются сквозь решетку.

Я вдыхаю аромат твоих писем — тот самый, который ты оставляешь на бумаге, когда пишешь мне перед сном, — чтобы напомнить себе, что за этими решетками, за этой бетонной стеной, за этим адом на земле у меня есть моя идеальная вторая половинка.

Ты. Только ты.

Письма, которые ты мне присылаешь, такие драгоценные. Я храню их в пластиковом пакете под матрасом, ближе к телу, чтобы чувствовать их даже во сне. Но правда в том, Аметист, что мне хочется трахнуть каждую из этих страниц.

Я хочу разложить их на койке, лечь сверху и кончить прямо на твои слова. Залить листы бумаги своей спермой, смешать мое семя с твоими чернилами, создать нечто новое — нечто, принадлежащее только нам.

Помоги мне сохранить твои слова. В следующий раз, когда будешь писать, вложи в конверт дополнительные листы бумаги. Пустые, чистые, девственные. А потом, пожалуйста, наполни их своим божественным ароматом. Потри их между ног, прижми к груди, дай им впитать твой запах — тот самый, от которого у меня перехватывает дыхание.

Я хочу чувствовать тебя, когда буду закрывать глаза. Хочу вдыхать тебя, когда буду представлять, как вхожу в тебя. Хочу, чтобы даже в этой камере, в этом аду, ты была со мной каждой клеткой своего тела.

---

Я должен рассказать тебе кое-что важное. О том, как все рухнуло. О том, как я узнал правду.

Я считаю, что мое решение не возвращаться в отчий дом стало началом моего падения. Не возвращаться к отцу, к этой гнилой семейке, к этому подобию дома, которое никогда не было домом. Я остался в академии на лето, потом на следующий семестр, потом навсегда.

И именно тогда я узнал правду о своих заданиях.

До этого я почти верил. Почти. Я верил, что мои цели — это злодеи, которых я вырубаю, чтобы дать властям время обыскать их дома. Я верил, что я — герой, маленький карманник, вершащий правосудие. Я верил, что, когда жертвы падали в обморок после моего укола, они просто засыпали, чтобы проснуться через несколько часов в наручниках.

Наивный. Глупый. Слепой.

На вводном курсе в новой академии — той самой, что спрятана глубоко в лесу, в укрепленном кампусе с высокими заборами и вооруженной охраной, — ведущий инструктор собрал всех новичков в большом зале.

Это был мужчина с лицом, изрезанным шрамами, и глазами, которые смотрели сквозь тебя. Он стоял на сцене в идеально скроенном