Читать книгу - "Я сломаю тебя - Джиджи Стикс"

Я не прощу их. Никогда.

Я не успокоюсь, пока не уничтожу всю эту порочную кровь. Каждого, кто носит фамилию моего отца. Каждого, кто причастен к этой бойне. Каждого, кто смотрел на страдания детей и ничего не делал.

Это не месть. Это правосудие.

— Какая музыка тебе нравится?

Музыка не была частью моего воспитания. В доме отца не звучало ничего, кроме звуков телевизора и криков. В академии мы слушали только то, что помогало в тренировках — ритмы для синхронизации движений, звуки для маскировки.

Но мне нравятся некоторые классические произведения. Те, что я открыл для себя уже здесь, в тюрьме, когда библиотекарь разрешил мне взять наушники и старый плеер.

«Пляска смерти» Камиля Сен-Санса. Эта мелодия — как полет над кладбищем, как танец скелетов в лунном свете. Она пугающая и прекрасная одновременно, как сама смерть.

Скрипичная соната соль минор Джузеппе Тартини. Говорят, композитору приснился сон, в котором дьявол играл на скрипке, и соната — это попытка воспроизвести ту дьявольскую мелодию. Когда я слушаю ее, я чувствую, как тьма внутри меня отзывается на каждый звук.

И, конечно, «Похоронный марш» Бетховена. Тяжелый, торжественный, неумолимый. Музыка, под которую хоронят героев и злодеев, святых и грешников. Под которую однажды похоронят и меня.

Я остаюсь вашим покорным поклонником,

Ксеро

P.S. Если бы ты могла добавить поцелуи в губы на один из пустых листов, я был бы бесконечно благодарен. Просто прижмись губами к бумаге, оставь мне след своего тепла.

А потом, когда я буду смотреть на этот лист, я представлю, как целую тебя в ответ. Как мой язык проникает в твой рот. Как мои руки сжимают твои бедра. Как мой член входит в тебя, медленно, глубоко, до самого основания.

Я представлю, какого цвета будет мой член, когда я кончу тебе в рот. Как он станет темнее, набухший от крови и желания. Как пульсирует, выпуская сперму прямо тебе на язык.

Я закрою глаза, Аметист. И буду с тобой. Всегда.

СОРОК ДВА

АМЕТИСТ

В висках пульсирует боль. Тяжелая, ритмичная, как барабанный бой, она вырывает меня из сна без сновидений — из этой черной пустоты, где не было ни образов, ни звуков, ни даже ощущения времени.

Солнечный свет обжигает мои веки. Они словно склеились — то ли от вчерашней туши, которую я забыла смыть, то ли от чего-то другого, липкого и противного. Я стону, пытаясь пробиться сквозь пелену полубессознательного состояния, заставить мозг работать, заставить тело слушаться.

Поверхность под моим лицом кажется знакомой. Моя подушка. Моя кровать. Мой запах.

Но я не помню, как Майра везла меня домой. Черт, я почти не помню, что было после книжной ярмарки. Обрывки, клочки, фрагменты, которые не складываются в целую картину.

Ксеро была права насчет моих лекарств. Какой смысл принимать эти таблетки, если они не помогают избавиться от галлюцинаций? Если призраки все равно приходят, тени все равно движутся, голоса все равно шепчут? Они только вызывают у меня помутнение сознания, провалы в памяти, ощущение, что моя жизнь течет сквозь пальцы, как вода.

Из пересохшего горла вырывается зевок. Губы потрескались, язык шершавый, как наждачная бумага. Я с трудом открываю глаза — ресницы слиплись, приходится тереть их кулаком, — и вздрагиваю от яркого света.

Слишком ярко. Слишком больно.

Моргая, я пытаюсь собраться с мыслями. Сложить воедино разрозненные фрагменты вчерашнего дня.

Помню книжную ярмарку. Помню, как чувствовала себя знаменитостью — все эти взгляды, улыбки, просьбы сфотографироваться. Но в то же время помню и другое: ощущение самозванки, которая вот-вот попадется. Все были в таком восторге от книги о Ксеро, а у меня почти не было возможности поделиться новыми идеями. Моя «Рапунцель» никому не нужна. Мои фэнтезийные миры никого не интересуют.

— Важно не это, — резко говорю я вслух. Голос хриплый, чужой.

Что, черт возьми, произошло?

Человек, который изображал дьявола — Би Джей, Большой Дик Джонсон, — пригласил нас с Майрой обсудить аудиокнигу. Мы сели в его лимузин. Белая кожа, деревянная отделка, джаз из динамиков. И там был еще один. Тот, в капюшоне палача.

Как его, блядь, звали?

Палач? Да, кажется. Палач.

Я шарю по карманам в поисках телефона. Пытаюсь прогнать кучу ненужных воспоминаний, которые лезут в голову, мешая сосредоточиться.

Алкоголь. Шампанское, которое шипело пузырьками и быстро ударило в голову. Поездка на лимузине — короткая, но почему-то очень долгая. Мельком увиденное казино — неоновые огни, звон автоматов, толпа людей.

Все остальное — как в тумане. Белая пелена, за которой ничего не видно.

Не найдя телефон в карманах — я вообще в шортах, в каких шортах могут быть карманы? — я переворачиваюсь на бок. Медленно, осторожно, потому что голова тут же отзывается новой волной боли.

Щурюсь, глядя на прикроватную тумбочку.

Серьги. Мои любимые сережки-гвоздики с аметистами, которые я сняла перед сном.

Прикроватная лампа. Старая, керамическая, с трещиной на основании.

Фаллоимитатор Ксеро. Толстый, силиконовый, черный. Он лежит на салфетке, как музейный экспонат.

А еще там есть маленькая бутылочка. Прозрачное стекло, жидкость внутри — мутная, желтоватая, цвета утренней мочи. Этикетка, на которой корявым почерком выведено:

«ВЫПЕЙ МЕНЯ»

— Да уж, этого не случится.

Я наклоняюсь с кровати, чтобы посмотреть, не уронила ли телефон на пол. Пальцы шарят по ковру, натыкаются на пыль, на какой-то мусор, на провод от зарядного устройства.

Телефона нет.

Неужели я оставила его в машине Майры? Или в лимузине? Или в казино?

— Фу!

Я плюхаюсь обратно на кровать. Подушка взбивается, перья шуршат. И тут я замечаю блеск металла.

С другой стороны кровати. Там, где я обычно не сплю.

Нож.

Большой, кухонный, с широким лезвием, торчит из подушки. Прямо из центра, как в дешевом фильме ужасов. Перья разлетелись вокруг, белые клочья на черных простынях.

Под ножом — записка.

Ужас скручивает мои внутренности. Холодный, тяжелый камень падает в живот, давит на кишечник, сжимает желудок. Меня тошнит.

Неужели Ксеро — причина того, что произошло прошлой ночью? Неужели он каким-то образом проник в лимузин, отключил меня, притащил домой и приковал к кровати?

Резко вздохнув, я протягиваю руку. Пальцы дрожат, когда я вытаскиваю бумагу из-под лезвия. Стараюсь не распустить еще больше перьев, но они летят во все стороны, щекочут лицо, липнут к влажной коже.

Я подношу записку к свету. Щурюсь, пытаясь разобрать мелкий, как паутина, почерк Ксеро. Эти буквы, острые, как лезвия, наклоненные вправо, с длинными хвостами.

Ты представляешь опасность для