Читать книгу - "Спасая Винсента - Джоан Фернандес"

Тот поднес к губам чашку, поморщился – чай был слишком холодным – и отставил ее с недовольным видом.

– Послушай, Рольф, ты сбил весь мой распорядок. Чай остыл, а бумаг – целый ворох.

– Боюсь, мы теряем позиции. Наше искусство подвергается нападкам!

Воллар устало прижал пальцы к вискам.

– Мы уже это проходили…

– Выслушай меня! Годами мы отслеживаем бунтарей от живописи. В арт-среде, словно вирус, расползается радикальный анархизм. Смешение социального искусства с творческой свободой, отказ от традиционных техник – все это приманка для смутьянов. Камиль и Люсьен Писсарро. Поль Синьяк. Их влияние растет.

– Ты о том, что их картины продаются?

– Не в продажах дело! Они временщики. Туристы скупают все подряд без разбора. – Он с отвращением выплевывал слова. – Но молодежь-то за ними тянется! Отворачивается от служения Франции.

– Патриотизм? Вот что тебя беспокоит? «Чистая Франция»! Подумай, сколько я из-за этой «чистоты» упустил! – Он ткнул Рольфа пальцем в грудь. – Это ты! Ты меня с пути сбил! Вообразил, будто патриот – это тот, кто пялится в прошлое. Очнись! Ты слеп к тому, что творится вокруг. К тому, что длится уже десятилетие!

– Ты про моду на импрессионистов? Я-то как раз прекрасно вижу, в чем суть. Искусство не должно быть убогим зеркалом тусклой жизни. Оно призвано возвышать, быть пророческим, устремленным ввысь – чтобы зритель преображался и стремился вверх! Нам нужны великие символы, говорящие о вершинах прогресса, дарованных миру нашей цивилизацией. Мы свергли короля! Воздвигли новую нацию! Наше искусство – опора этих незыблемых истин. Путеводная звезда грядущего столетия!

Рольф дал другу осознать сказанное. Отец учил его: можно чтить традиции, не отвергая прогресс. Немногие постигали эту гармонию. Когда отец финансировал переустройство Елисейских Полей, ему приходилось отражать нападки тех, кто закатывал скандалы из-за вытеснения бедноты. Он рассказывал, как в одиночку отстаивал рождение нового сияющего Парижа.

– Ты заблуждаешься, Амбруаз. Я вижу не только настоящее – но и нашу великую цель.

Воллар тяжело вздохнул.

– И какова же она, твоя цель, Жорж?

– Идеальная Франция. Первая среди республик, первая в мире культуры. Образцовая цивилизация нового века.

– Да этот воротник тебе мозги пережал! Техники Гогена, Сёра, Синьяка состоятельны. Это не дилетанты.

– Гоген! – Рольф заскрежетал зубами. Визит к Леклерку в бывшую квартиру Гогена и устроенная там выставка до сих пор жгли ему душу. – Его тлетворное влияние витает в воздухе, хоть он и сбежал из города, поджав хвост.

– Назвать поездку на Таити на деньги спонсора «побегом» – это сильно.

– Ты слеп! Это яд, что просачивается незримо и отравляет все вокруг.

Рольф метнулся через зал, тыча пальцем в полотна вдоль стен.

– Синьяк! Сёра! Гоген! – Он замер перед ярким холстом, написанным маслом. – Ван Гог? Ван Гог?! – воскликнул он и резко обернулся. – Ты выставил его? Мы же договаривались…

– Мы договаривались, что я волен сам решать, какие работы Ван Гога показывать.

– Ты… а теперь еще и «Бернхайм-Жён».

– «Бернхайм-Жён», – прошипел Воллар, ощетинившись при имени соперника.

– Не волнуйся. Этого выродка раскритиковали.

– «Выродка»? Винсент Ван Гог – выродок? Художник, что уже с лихвой окупил свое место на моих стенах? – Воллар побагровел. – Знаешь, я мог бы провести его персональную выставку еще шесть лет назад, если бы мадам Ван Гог тогда прислала больше работ. – Он с силой хлопнул в ладоши. – Я видел его талант! Но ты настоял – ты заставил меня усомниться в себе! И теперь я наверстываю упущенное.

– О чем ты?

– Я ошибался насчет Ван Гога. Считал, что у него нет будущего.

– Ты что, продаешь его работы?

– Двадцать пять картин – на данный момент.

Рольф захлебнулся яростью.

Воллар придвинулся вплотную к его лицу.

– Выродок здесь один – старый, отживший свое, настолько погрязший в служении собственным интересам, что не видит, как меняется мир.

– Перемены допустимы, лишь когда Франция остается на вершине!

– Это ты нас топишь, не давая художникам вести Францию к новым идеям! Неудивительно…

– Что неудивительно?!

– Что тебя до сих пор не сделали партнером.

Рольф вспомнил наглое лицо Леклерка в квартире Гогена. Вспомнил сотни юнцов-искусствоведов, которым читал лекции в Школе изящных искусств. Он не был преградой для хорошего – он был крепостью, оборонявшей от дурного. Так поступил бы отец. Так он мог бы спасти Рейно.

Во всем виновата женщина. Вдова. Общество зиждется на строгом разделении ролей. Женщинам определено рожать детей и хранить очаг. Он припомнил, как в детстве газеты трубили о патриотическом долге женщин рожать новых граждан после разгрома Парижской коммуны.

Вот что творится, когда женщины не исполняют своего предназначения. Вот что бывает, когда они берутся не за свое дело. Торговля искусством – удел мужчин.

Рольф глубоко вздохнул.

– Мы спорим как мальчишки. И все это – ее рук дело. Сестры Ван Гога.

– Невестки, – поправил Воллар. – Знаешь, не стал бы признаваться в этом за стенами галереи, но у нее есть нюх. Шесть лет назад она требовала завышенных цен. Я в ярости отступил. – Он окинул взглядом комнату. – А сегодня его работы уходят по тем самым ценам и даже выше. – Воллар повернулся к Рольфу. – Ходят слухи, будто Ван Гогом заинтересовался Пауль Кассирер.

Сердце Рольфа провалилось в бездну. Кассирер держал в руках весь берлинский арт-рынок. Он провел рукой по волосам, испортив безупречный утренний пробор.

– Кассиреру просто нужен всплеск внимания, временная сенсация.

– Не согласен.

– Помилуй, Берлин не Париж! – Гримаса на лице Воллара заставила его насторожиться. – Постой… Ты чего-то не договариваешь. Немцы не диктуют моду. Ты держал Ван Гога в задних залах – откуда теперь этот ажиотаж?

– Я знаю одного юнца, что торгует картинами Ван Гога на улице Версенжеторикс.

– Пустое.

– Ты с ним знаком?

– Выскочка, мнящий, что сможет пробиться сам.

– Не знаю, Жорж. Я звал его к себе – он отказался. Какая наглость! Но потом я кое-что понял. Я им восхищаюсь. Он напомнил мне меня самого в молодости. Он создает ажиотаж. А я могу на этом сыграть. Мы ведь на улице Лаффит этим и занимаемся – управляем рынком. – Воллар вздохнул. – Смирись, старина. Ты проспал импрессионистов. Ты же не хочешь, чтобы к тебе приклеили ярлык безнадежно отставшего?

Отставшего?! Щеки Рольфа побагровели. Леклерк тоже бросил ему этот упрек.

Воллар смягчился.

– Стареть, дружище, нелегко.

Рольф закрыл глаза. Перед его мысленным взором предстали бульвар Монмартр и витрины улицы Лаффит – бесконечная череда произведений солидной, достойной французской классики. Подобно Лувру, в который может попасть всякий, они способны были привлечь в Париж целые толпы. Они украшали город, словно бриллианты корону. Рольф с силой ударил кулаком по ладони.

– Неужели ты не видишь? Я делаю это для тебя! Для нас! Ради высшего блага!

– Но почему все свелось к Ван Гогу? Это что-то личное?

– Ничего личного! – фыркнул Рольф.

Отставший. Он докажет им, что они неправы. Как