Читать книгу - "Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер"

Барышне гадалка нагадала суженого, который придет с моря туда, где снег до лета не тает, и та залилась краской до самых ушей. Долговязому досталась казенная дорога и эполеты, а еще усы к весне, отчего он побагровел не меньше сестры. Среднему пообещали собственный корабль с пушкой, но сперва розги, если еще раз стащит пирог без спросу, и он поспешно спрятал руки за спину. Последним откуда-то из коридора вынырнул мальчишка лет десяти в ночной рубашке, с тулупом на плечах.

— А тебе, соколик, — пропела гадалка, — перина пуховая да подушка мягкая. И сей же час!

Мария Павловна поймала сына за шиворот прежде, чем тот успел возмутиться, и увела из гостиной.

— Ну, повеселили, — объявила Марья Алексеевна, отсмеявшись. — А теперь, господа ряженые, в фанты. Пес твой, Глаша, тебя выдал. Граф наш, как бы мужиком ни рядился, а выправку не спрячешь. С Елизаветой Дмитриевной мы пуд соли съели, грех мне ее не узнать. Княгинюшка наша доктор и есть, а князь, ревнивец этакий, свою супругу ночью из дому одну точно не отпустит.

Журавль фыркнул. Я вспомнила, что той кошмарной ночью, когда постоялец умирал у меня на глазах, княгиня приехала без мужа — наверное, он все же не такой ревнивец, как говорит Марья Алексеевна.

— Вот Мишка… Не покажешься?

Медведь покачал головой. Хозяйка притворно вздохнула, однако спорить не стала.

Кивер пошел по кругу. Гусар первым бросил туда перстень, снятый с собственного пальца, цыганка отцепила от мониста монетку, Доктор пожертвовал пенсне. Журавль долго шарил под тулупом и наконец выудил брелок с цепочки часов.

Подростки переглянулись и, сопя от усердия, отдали кто пуговицу, кто ленту из косы, а средний после долгих колебаний расстался с перочинным ножиком.

Я сунула руку под тулуп и отстегнула брошь с пояса. Медведь помедлил — насколько я понимала, ему отдавать фант было вовсе не обязательно — но все же стянул с лапы рукавицу и бросил ее поверх всего остального. Рука под рукавицей оказалась вполне человеческой, и я отвела глаза.

Марья Алексеевна удовлетворенно кивнула.

— Спасибо, Мишка. Не стал чиниться.

Она развернула кресло спинкой к нам. Мария Павловна завязала матери глаза платком, а потом запустила руку в кивер и вытащила первый фант. Пуговицу.

— Что этому фанту сделать?

— Этому фанту, — объявила Марья Алексеевна, — трижды прокукарекать.

Долговязый страдальчески закатил глаза, но вышел на середину. Голос у него на втором «кукареку» сорвался в писк, и братья повалились друг на друга от хохота.

Лента.

— Этому фанту басню прочитать. С чувством.

Барышня, пунцовая, встала у печи и принялась читать басню про медведя и пасеку. С чувством у нее получилось только начало: «Медведь, прознав, что пасечник уехал в город, пришел на пасеку медком утешить голод», а дальше она частила так, что пчелы едва поспевали за медведем.

Гусар все равно крикнул «браво!».

Пенсне.

— Этому фанту — сплясать с журавлем.

Доктор, подвернув рукава сюртука, присел в реверансе. Журавль поклонился, едва не задев клювом люстру. Танцевали они под гусарский бас и ритмичные хлопки остальных. Журавль то и дело пригибался, спасая голову от свечей. Доктор выглядел суровым и серьезным, но когда танец закончился, Анастасия все же не выдержала и рассмеялась, а следом за ней и все в гостиной.

Ножик.

— Этому фанту сказать каждой даме по любезности.

Средний побледнел, потом покраснел. Решительно подошел к гусару.

— У вас… усы знатные.

Гусар расхохотался басом и подкрутил ус. Гадалке досталось «монисто звонкое», бабушке «кресло мягкое», а мне, после долгого раздумья, «рога красивые». Луша на рогах возмущенно цокнула: про нее-то забыли.

Монетка из мониста.

— Этому фанту спеть.

Гадалка спела, негромко и протяжно, что-то про дорогу и про степь. Я этой песни не знала. В комнате на миг стало тихо.

Мария Павловна снова опустила руку в кивер. Вытащила мою брошь и подняла ее повыше, чтобы видели все.

— Что этому фанту сделать?

18.3

Марья Алексеевна помолчала. Пауза вышла длиннее, чем после всех прежних фантов.

— Этому фанту, — протянула она, — поцеловать медведя.

Подростки взвыли. Гусар крякнул. Цыганка закусила губу, а Доктор стал очень внимательно изучать паркет под ногами.

Я стояла посреди гостиной в тулупе мехом наружу, жар потек от щек к шее и вниз, под тулуп.

— Фант есть фант, — напомнил гусар.

Медведь подошел, неторопливо, вперевалку, как и положено медведю, и остановился передо мной. Чуть помедлил, потом поднял руку, ту самую, без рукавицы, и сдвинул войлочную личину вверх, до самого носа.

Подбородок. Гладко выбритый, хоть он и успел к этому часу потемнеть от щетины. Губы, знакомо сжатые в прямую линию.

Я подцепила край бересты и тоже подняла ее до носа. Луша на рогах затихла.

Медведь был выше меня на голову. Он наклонился, я поднялась на цыпочки и в последний миг подумала, что сейчас ткнусь в него носом под личиной, и все засмеются, и…

Губы у него были теплые. Совсем не каменные.

Гостиная куда-то делась. Хохот подростков, гусарское «Ого!», треск свечей — все отодвинулось и стихло, будто я нырнула под воду. Медвежья рука на миг легла мне на поясницу, поверх тулупа, и от этого прикосновения у меня подогнулись колени.

Медведь отстранился первым. Опустил личину, поклонился мне коротко и безупречно и отошел к вожатому, будто ничего не случилось.

Я дернула бересту вниз, едва не уронив Лушу. Под личиной было жарко, будто в печи.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала Марья Алексеевна из-под платка. — Последний фант остался?

— Да, — отозвалась Мария Павловна.

— Этому фанту, — объявила генеральша, — доставить козу домой в целости и сохранности.

Подростки снова взвыли. Медведь молча поклонился креслу.

Марья Алексеевна наконец стянула платок с глаз, обернулась и оглядела нас. Задержалась взглядом на мне. На медведе. И ничего не сказала. Только улыбнулась так, как улыбаются люди, которые все знали заранее.

Подростков отпустили с нами. Мария Павловна взяла с гусара честное слово вернуть всех троих до рассвета, а с самих подростков — что слушаться будут, как отца родного. Младшего, ревевшего на весь дом, увели спать.

Вся троица почему-то облюбовала наши сани. Я этому только обрадовалась. Можно было слушать полудетскую болтовню и молчать, делая вид, будто ничего особенного не произошло.

Дальше все слилось в одну сплошную круговерть. Еще один дом, потом еще. Где-то нас встречали сразу на крыльце, где-то приходилось стучать, пока не высунется заспанный лакей. Молодежь распоясалась окончательно: долговязый изображал петуха уже без всякого фанта, барышня плясала с журавлем, младший требовал у каждой хозяйки пирогов «для козы, а то