Читать книгу - "Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер"

для тетушки Анисьи она и в самом деле была «молодой».

Следом, отстранив дочь, появилась сама Марья Алексеевна. Фижмы ее, кажется, едва прошли в дверной проем. Она обвела нас взглядом, задержалась на журавле, задевшем клювом фонарь над крыльцом, на гусаре, на медведе. Его она изучала чуть дольше остальных.

— Ну, заходите, коли пришли, — сказала она. — Поглядим, что за ряженые нынче.

— Бабушка! — Долговязый юнец вцепился ей в рукав. — Бабушка, можно мы с ними? Ну пожалуйста!

— И я! — подхватила барышня.

— И я! — пискнул младший.

— Куда это «с ними»? — всполошилась Мария Павловна. — Ночь на дворе!

— Сперва пусть нас повеселят, — отрезала Марья Алексеевна. — А там поглядим, кого с кем отпускать.

Гостиная Марьи Алексеевны явно не была рассчитана на журавля: тому пришлось входить гусиным шагом чтобы вписаться в дверной проем, и стоять у стенки, опасаясь подпалить клюв на люстре.

Хозяйка опустилась в кресло у печи, расправила фижмы и сложила руки на коленях, будто приготовилась смотреть спектакль. Мария Павловна встала у нее за спиной, подростки сбились в кучку у двери, а из коридора выглядывала прислуга.

Гусар вышел на середину, стукнул каблуком и затянул басом:

— Где коза ходит, там жито родит!

— Где коза хвостом, там жито кустом! — подхватили остальные.

Я, кажется, единственная не знала слов и просто мотала рогами в такт. Луша возмущенно цокала, но спрыгивать с моей головы не собиралась.

— Где коза ногой, там жито копной! Где коза рогом, там жито стогом!

— Падай, — шепнул гусар.

— Что?

— Падай, говорю!

Я неуклюже опустилась на ковер, стараясь не придавить белку — еще бы ее видеть. Луша соскочила с рогов, обежала меня кругом и уселась столбиком перед моим лицом, всем видом изображая скорбь.

— Коза упала! — горестно взревел гусар. — Коза пропала! Ой, беда-беда, некому жито родить!

— Доктора! — закричала цыганка.

Доктор протолкался ко мне, путаясь в длинных полах сюртука, опустился рядом на колени и раскрыл саквояж. Внутри было пусто. Это его нисколько не смутило. Он поправил пенсне, взял меня за запястье прямо через рукавицу и с важным видом уставился в потолок.

— Пульс есть, — сообщил Доктор. Наклонился, заглянул в прорези личины. — Зрачки на свет реагируют.

Я фыркнула прямо в бересту. В самом деле доктор: «зрачки реагируют», а не «очи ясные».

— Больная безнадежна, — объявил Доктор, выпрямляясь. — Спасти ее может только пирог с хозяйского стола. И непременно с капустой.

Подростки прыснули. Марья Алексеевна махнула платком, и девка из коридора метнулась прочь. Вернулась она с целым пирогом на блюде. Доктор отломил угол и поднес к моей личине.

Пришлось оживать.

Я поднялась, отряхнула тулуп и поклонилась хозяйке рогами. Луша вспрыгнула мне на плечо и тоже поклонилась, если можно так назвать нырок головой.

— Белку-то вашу, Дарья Захаровна, я и в темноте узнаю, — заметила Марья Алексеевна. — Так что с вас фант. Потом.

Я сделала вид, что не слышу. Козам по-человечески понимать не положено.

Вожатый дернул цепь.

— А ну, Миша, поклонись честному народу!

Медведь вперевалку вышел на середину и поклонился. Хозяйке, ее дочери, подросткам и, напоследок, прислуге в дверях. Младший из подростков захлопал в ладоши.

— А покажи, Миша, — прогнусавил вожатый, — как столичный ревизор бумаги читает!

Я замерла. Сейчас он оскорбится и…

Почему-то стало так обидно, что даже в носу защипало.

18.2

Медведь выпрямился во весь рост. Поднял перед собой лапу, словно двумя пальцами держал за уголок невидимый лист.

Я выдохнула.

Медведь повел мордой по невидимым строчкам. Остановился. Медленно вернулся на строку выше. Перечитал. А потом поднял голову и уставился на воображаемого составителя бумаги.

Удивительно. Я не видела ни лица, ни выражения глаз, блестевших сквозь прорези личины. Но перед мысленным взором словно наяву возникло то брезгливое выражение, с которым постоялец в день нашего знакомства подхватил меня под локоть и вывел в коридор.

— Не виновна! — Марья Алексеевна осенила себя священным знамением. — Подушную подать мужики все в срок выплатили! И дорожный сбор я оплатила.

Юнец расхохотался, громко и неприлично, за ним брат с сестрой, а там и остальные.

— А как ревизор непорядок нашел? — не унимался вожатый.

Медведь замер. Принюхался. Повел мордой влево, вправо, сделал шаг к хозяйкиному креслу и снова принюхался, подозрительно и неторопливо.

Тут не выдержала даже Марья Алексеевна. Она закрылась платком, и плечи ее затряслись. Мария Павловна хохотала, держась за спинку кресла. Журавль у печи так мотал головой, что клюв все-таки звякнул о люстру.

Медведь пошатнулся, прижал лапу к груди и рухнул на ковер во весь рост.

— Помер! — ахнул младший.

— Доктора!

Доктор с саквояжем был тут как тут. Пощупал медведю пульс, приложил ухо к тулупу, покачал головой.

— Тяжелый случай. Перетрудился на службе. — Он поднял палец. — Прописываю три пуда пряников. Натощак.

— Это к Дарье Захаровне, — немедленно заявила Пронская.

Луша подскочила к медведю и защекотала хвостом нарисованную морду. Медведь сел. Подростки взвыли от восторга.

Марья Алексеевна вгляделась в личину.

— Не признаю. А пройдись-ка, Мишка, туда-сюда.

Медведь прошелся, переваливаясь с боку на бок.

— Не признаю, — повторила хозяйка. — Долго жить будешь, богатым будешь.

— Да что ж это творится, люди добрые, при всем честном народе хлеб отбирают! — возмутилась гадалка. Полкан рядом с ней согласно гавкнул. Звеня монистом, гадалка подплыла к хозяйкиному креслу:

— Позолоти ручку, барыня, всю правду скажу.

Марья Алексеевна сунула ей монетку и протянула ладонь. Гадалка долго ее разглядывала, водила пальцем по линиям, цокала языком.

— Дом у тебя, барыня, полон, детям-внукам не нарадуешься. Да только сердце у тебя щедрое, готовое и чужие судьбы устраивать и чужому счастью радоваться.

— Ишь, глазастая, — хмыкнула Марья Алексеевна. — Дальше давай.

Гадалка пошептала ей что-то на ухо, отчего хозяйка снова прикрылась платком, хихикая как девочка. Потом повернулась ко мне.

— А ну, козочка, дай ручку.

Я помедлила, но все-таки стянула рукавицу. Гадалка взяла мою руку в свои, теплые, и долго молчала.

— Дальняя дорога у тебя за плечами, красавица, — сказала она наконец, негромко, уже без всякого распева. — Такая дальняя, что назад не воротишься.

Внутри что-то оборвалось. Я тут же заставила себя улыбнуться, хоть под личиной моего лица никто не видел. Прорубь. Конечно же, они про прорубь. Правду знать здесь некому и неоткуда.

— А впереди… — Цыганка снова вгляделась в мою ладонь. — А впереди у тебя казенный король! Строгий, да сердце у него не казенное!

Подростки загоготали, гусар крякнул в нарисованные усы, Марья Алексеевна выразительно кашлянула в платок. Щеки под берестой полыхнули так, что, кажется, могли ее подпалить.

Я не посмотрела на медведя. Очень старательно не посмотрела.

— А мне погадайте! — подскочила