Читать книгу - "Принц Мечей - Элис Кова"

прохожу мимо, его пальцы слегка вздрагивают. Странно видеть, как он колеблется, прежде чем коснуться меня — ведь раньше он делал это так свободно. Ему знаком каждый дюйм этого нового тела. Он сам его создал.

Я замираю в шаге от него, выжидая. Каэлис принимает негласное приглашение и сокращает разделяющее нас расстояние. Не проронив ни слова, он поправляет жилет у меня на груди и вороте, выверенными движениями разглаживая невидимые складки. В этом жесте столько простоты и в то же время невыносимой интимности. Его сдержанность почти пыточная. Моё дыхание под его руками становится прерывистым и частым.

Будешь ли ты прикасаться ко мне так же, как прежде? — рвётся наружу немой вопрос. Но я не могу его произнести. Не смею.

— Ты была совершенна такой, какой была, — шепчет он.

— Значит, теперь я уже не совершенна? — Я пытаюсь отшутиться с привычной дерзостью, но ответ звучит жалко. Почти испуганно.

Он тихо и глубоко смеётся, вскидывая взгляд на меня. Его ладони замирают в полудюйме от моей кожи, так и не коснувшись её. Уголок его рта изгибается в знающей усмешке. До боли знакомой. — Ты остаёшься той же самой женщиной, какой бы цвет глаз ни носила и в какие бы шелка ни куталась. И останешься ею навеки. Измени цвет волос, свой рост, каждую телесную чёрточку… для меня это не имеет значения. Я предан не твоей оболочке, а твоей душе. Душе, за которой я пойду сквозь любые миры.

Его руки опускаются, и он жестом указывает на зеркало. Я сглатываю подступивший к горлу ком и в одиночку преодолеваю расстояние, показавшееся бесконечным путём. Пальцы сжимают край плотной ткани, и я замираю. Я не готова.

И всё же не понимаю, какая сила толкает меня сорвать покрывало с рамы.

Оно падает на пол — и я не могу отвести взгляд.

Глава 27

Я не узнаю женщину в зеркале. Она двигается, когда двигаюсь я, одновременно со мной поворачивает голову и поднимает руку. Но ничто другое больше не связывает её со мной.

Ужас борется с заворожённостью — и оба чувства отступают перед странным трепетом, который начинает бурлить по венам при мысли о том, что всё это значит для меня. О том, что я теперь способна совершить.

Глубокий каштановый цвет моих волос стал светлее, расчерченный прядями с отливом розоватой бронзы.

Кожа осталась моей собственной, но шрамы, некогда исчертившие её — следы всей той жестокости, что мне довелось перенести, — исчезли без следа. Последние отголоски Халазара наконец выжжены из меня.

Вместо рубцов расстилается карта незнакомых веснушек и родинок. Я делаю пару шагов ближе к зеркалу, поворачивая лицо вправо и влево, изучая непривычные тени, которые отбрасывают скулы, и то, каким странно узким стал мой нос. Касаюсь щеки. Даже ногти стали длиннее, а ногтевые пластины — изящнее и уже, чем я помню.

Каждая частица меня подверглась перекройке. Пропорции едва уловимо изменились с головы до пят. Будто я нарядилась в маскарадный костюм из собственной плоти.

Но одна деталь кажется чужероднее всего остального: мои глаза. Пусть в них и сохранился красноватый отблеск, видеть этот ржаво-карий оттенок непривычно и дико. Те алые глаза — моя последняя зримая связь с матерью, пожалуй, единственное, что я искренне любила в себе… исчезли.

Я сглатываю подступивший к горлу ком.

Это был мой выбор. Я могла бы воспротивиться, попытаться обойтись без этого. Могла сказать «нет» или приказать ему остановиться. Но я решилась. В этом мире нет ничего вечного. Нет дома, который не разрушили бы мои враги, пока они дышат. Почему с моим телом всё должно быть иначе? По крайней мере так я извлеку из этого выгоду.

Впервые за целую вечность никто, кроме горстки тех, кого выберу я сама, не будет знать, как я выгляжу. Никто меня не узнает; я сама себя с трудом узнаю. Мне больше не нужно оглядываться через плечо. Не нужно жаться по теням. Мама гордилась бы этим. Я знаю, что гордилась бы.

И кто сказал, что я не смогу вернуть себе прежний облик, когда загадаю желание с помощью карты Мира?

Каэлис продолжает наблюдать за мной. Должно быть, тишина для него невыносима, потому что в конце концов он спрашивает: — Что думаешь?

Пальцы скользят по челюсти, по чуть более высокой дуге скулы: — Никому в голову не придёт, что я — Клара Грейсворд, это уж точно.

Он делает шаг ближе, входя в поле моего зрения: — А сама что думаешь?

— Не стану врать, это странно. — Мой взгляд мечется между ним и зеркалом. — Видеть себя — и понимать, что это не я. И всё же это я… — Думаю, мне помогает то, как тщательно он постарался воплотить те черты, об изменении которых я когда-то размышляла сама — вроде длины и оттенка волос. — Но я смогу жить в этой коже. Возможно, даже получу от этого удовольствие. Уродом ты меня уж точно не сделал.

— Я не сумел бы, даже если бы попытался, а пытаться я бы не стал никогда. — Он усмехается с лёгким фырканьем, и к нему возвращается частица привычного высокомерия.

— Мне стоит решить, что ты вылепил из меня свой идеал?

— Я сказал тебе с самого начала: будь моя воля, я бы не изменил ни единой черты. — Его рука поднимается, пальцы скользят по моему рукаву, сминая ткань. Это прикосновение длится дольше, чем требует простое приличие.

Расстояние между нами тает, сначала почти незаметно, но внезапно его точёные черты оказываются всего в одном дыхании от моих.

— Позволишь мне признаться? — звучит его глухой, низкий рокот.

— Когда это ты вообще колебался? — Мой пульс срывается на бег.

— Пусть даже ты была совершенна такой, какой была, я должен признать: сама мысль о возможности открывать тебя заново будоражит мне кровь. — Он наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание на своих губах.

Он выжидает, а когда я не отстраняюсь, его рот наконец накрывает мой. Это лишь невесомый шёпот соприкосновения, но он взрывает кровь в моих жилах. Он целует меня так, словно человек, умиравший от голода, осторожно делает крошечные, робкие глотки, зная, что любая обильная пища сейчас окажется слишком тяжёлой для его истощённого нутра. Веки смыкаются сами собой, и моё тело инстинктивно тает в его руках.

Его пальцы впиваются в мой затылок, путаясь в шелковистых прядях волос. И тут всё меняется. Всего одно движение его губ — и поцелуй перерождается. В нём вспыхивает неприкрытый голод, отчаянная, ненасытная жажда, от которой у