Читать книгу - "Двор расколотой гармонии - Сара Джанет Маас"

В некоторые дни, в большинство дней, он ненавидел воинские татуировки на себе. Рис и Кассиан носили их с гордостью, но с того момента, как Азриэлю их набили после Кровавого Обряда, он хотел от них избавиться. Касс и Рис видели в них знак победы, их триумфа над всем тем дерьмом, через которое их протащили за то, что они были другими, за то, что были лучше остальных этих ублюдков, но для Аза они почему-то ощущались клеймом.

Он пытался в боях и драках изодрать кожу. Даже специально подставил плечо под копьё однажды, надеясь, что это уничтожит татуировки. Но они были набиты магией — той же странной магией, что давала самым сильным иллирийцам способность владеть сифонами, что поддерживала вечный огонь в той жаровне круглый год. Что отсекала их силы во время Кровавого Обряда. Так что каждый раз, когда кожу разрывало, татуировки заживали вместе с плотью.

Он мог бы найти какую-нибудь чародейку или мага, чтобы снять магию, может, даже посоветоваться с этим разудалым павлином Гелионом, но объяснить Рису и Кассу, почему он хочет от них избавиться, казалось невозможным. Он знал, что это их бы ранило.

Не то чтобы Рис заботился о том, что ранил его на кухне с Элейн.

Аз повёл плечами, когда свет между деревьями стал ярче и лес закончился.

Он мог бы тянуться вечно, если бы не обрывался обрывом. С края открывался вид на горы, долины и холмы, покрытые милями и милями хвойных лесов, прерываемых лишь серыми камнями и редкими пятнами зелёных лугов.

А далеко вздымался акулий плавник на горизонте… Рамиэль. Его голые серые склоны уже были покрыты снегом. Даже с такого расстояния, казалось, гора смотрела в ответ.

Он победил эту гору. Так же, как победил всех жалких воинских ублюдков в Иллирии.

Он провёл шрамированной рукой по волосам, шёлковые пряди зацепились за более грубые участки. Когда он опустил руку обратно, солнечный свет…

Солнечный свет коснулся его сифона. Он нахмурился, глядя на камень. Тот мерцал синим огнём.

Если бы был хоть какой-то способ избавиться от семи сифонов, швырнуть их обратно в огонь того священного чана, он уничтожил бы их вместе с татуировками. Вместе с тенями. С крыльями. И вместе с любым следом этого места и этих людей, оставшимся на его теле и в крови.

Иногда он думал, что ненависть может его задушить. Быть здесь, среди этих воинов, видеть, что сделали с Эмери и столькими другими женщинами… он едва мог это выносить.

Но война приближалась — снова. И нравилось ему это или нет, ненавидел он этих людей или нет, им понадобятся иллирийцы, чтобы сражаться. Ему придётся работать с ними. Возглавлять их, пусть и под командованием Кассиана.

Он полагал, что единственное хорошее в том, чтобы идти с ними в бой, — наблюдать, как так много из них умирает. Меньше злобных, отсталых самцов вернётся сюда, чтобы производить потомство точно такое же, как они сами.

Азриэль никогда не говорил Рису или Кассиану эту ужасную мысль. Что во время войны с Хайберном он иногда был рад видеть иллирийцев, наваленных мёртвыми вокруг него, разорванными в клочья или вопящими от боли.

Ему, конечно, не нравилось сокращение бойцов в их силах, но он ничего не чувствовал, когда они лежали мёртвыми или умирающими. Только своего рода удовлетворение. Довольство.

Он был монстром. Он удерживал древний взгляд Рамиэля, зная, что гора тоже верит в это о нём.

Но разве смерть на поле боя не то, чего хотят эти люди? Их величайшая честь — пасть в бою. Умереть старым, счастливым и в окружении близких — это оскорбление. Что за народ желает такого? Живёт так?

Он никогда этого не понимал. Даже когда тренировался как воин.

И уж точно не после того, как тренировки закончились, когда он воочию увидел, насколько жестокими, насколько безжалостными могут быть эти люди. Первого певца теней за поколение нужно было жёстко наставлять, говорили они. Отец Риса настоял на этом. Девлон это осуществил. Это был другой род тренировок, нежели те, в которых он проводил большую часть дней с Рисом и Кассианом. Со временем они получили похожие — как разрезать человека на части, не убивая его, как причинять боль такими точными движениями, чтобы враги ломались с минимальными усилиями, — но для него обучение началось гораздо, гораздо раньше. В более юном возрасте.

«Врагов» Девлон предоставлял еженедельно, чтобы учиться на них. Снова и снова. Он и его тени разбирали людей на части — учились читать их, блокировать их вопли и мольбы.

Он был в этом хорош. Слишком хорош. Иногда даже Девлону приходилось уходить, прежде чем всё заканчивалось.

Не имело значения, что иногда крики тех людей, привязанных к столам или стульям или висящих на стропилах, напоминали Азу его собственные, когда сводные братья расплавили ему руки. Он уже решил: он сделает всё необходимое, чтобы удержать мать и себя от возвращения в ту крепость.

И он выучит всё, что сможет, чтобы, когда всё-таки вернётся, заставить их всех заплатить за каждую секунду страданий.

Ты заставил их заплатить, казалось, шептал Рамиэль через горизонт. И ты не жалеешь об этом, правда?

Он не чувствовал кусачий ветер на лице. Нет, он не жалел. Он сделал бы это снова, если бы мог.

Монстр. Демон.

Да, сказал он горе. Да, я монстр. Ты и твои люди сделали меня таким. Ты подарил мне нож у бедра в день, когда я стал воином, — ты хотел, чтобы я был таким.

Далёкие облака проплыли мимо, заслоняя Рамиэль от взгляда. Словно гора больше не могла выносить созерцания его ни мгновения.

Тогда пусть идёт сочувствовать Рису.

Аз повернулся спиной к священной горе, снова шагая в деревья. Он никогда не понимал, зачем утруждает себя идти к этой смотровой точке. Зачем делал это столько раз на протяжении столетий. Всегда заканчивалось одинаково: он поворачивался спиной к Рамиэлю в отвращении и ненависти.

Он не мог отделаться от ощущения, что гора тоже повернулась к нему спиной.

Мор или Фейра, вероятно, предположили бы, что он продолжает приходить сюда из-за присущей горе тайны: кто поставил монолит на вершине? Что лежит под ней? Никто никогда не был внутри.

Но если бы Аз был честен, у него было ощущение, что гора пуста. Полая.

Вот почему его тянуло к ней. Потому что Рамиэль был точно как он: ненавидящий, пустой и холодный.

Фейра

— Удивительно, как много вы отстроили с нашего