Читать книгу - "Дым, зеркала и проступки - Энола М. Дуглас"

сыром, украшенную засахаренной апельсиновой цедрой и тонкими ломтиками вяленой ветчины. Все элементы возвышались друг над другом. Блюдо словно предназначалось для любования, а не еды.

Кассия посмотрела на него, потом на Арка.

— Ты же понимаешь, что это не еда. Это скульптура.

Он даже не моргнул.

— Меня заверили, что она съедобна.

Кассия осторожно откусила. Вкусы сплелись в точном сложном танце: горький эндивий, сладкий апельсин, солёная ветчина. Напротив вилка Арка оставалась нетронутой возле тарелки.

— Всё ещё сыт после обеда? — спросила она, ощутив укол разочарования. Кассия действительно хотела снова посмотреть, как он ест, хотя знала, что зрелище отнимет немалую часть её внимания у самой еды.

— Аппетит есть, — сказал он, оглядывая скульптурное блюдо. — Но не к этому.

— Не по вкусу?

Он отодвинул тарелку.

— Я ел это сотни раз в сотне разных форм. Безупречно и безвкусно. — Арк взглянул на неё. — Я предпочёл бы твое рагу.

Демонский лорд, поглощавший её простое рагу с почти религиозным благоговением, теперь взирал на шедевр с глубоким равнодушием. Перед Кассией возникло воспоминание о нём в пекарне: медленное наслаждение, закрытые глаза, тихая капитуляция перед удовольствием — резкий контраст с нынешней скукой.

Её взгляд прошёл от брошенной тарелки к залу: звон хрустальных бокалов, размеренный смех, сверкающие драгоценности. Для выросшего здесь Арка, возможно, всё это было одной историей, рассказанной дэймарскими синими нитями и шёпотом осуждения.

— Да уж, — сказала она, нарушая тишину и пододвигая тарелку обратно. Всю жизнь она видела в еде жертву, а не только искусство, поэтому жест был инстинктивным. — Единственный грех, которого не простит повар, — расточительство. Ешь. Силы понадобятся для следующего акта спектакля.

Он тихо рассмеялся, но поднял вилку и начал есть.

Наблюдая за ним, она вспомнила покрытые мукой, натруженные руки матери, ставившие перед ней дымящуюся миску. Её детство измерялось не игрушками, а блюдами, всегда имевшими вкус любви. Вот какое наследие несла Кассия. Ей стало интересно, что давали его рукам и какой вкус был у его детства.

— Каким было твое детство? — спросила она.

Арк взглянул на неё. Кассия решила, что он уйдёт от ответа, но тот заговорил.

— Оно прошло в разных местах: один особняк сменял другой, но холодные комнаты оставались прежними, менялись только окна. — Он помолчал. — В конце концов мы поселились в главном поместье за Анджелином. Огромном особняке, больше похожем на музей, чем на дом.

— Ты жил с родителями?

Он пожал плечами.

— Они редко бывали там. Отец оставался в столице, поближе к политическому сердцу. Мать следовала за ним, как всегда.

— Кто же тебя растил?

— Толпа слуг, которым достаточно платили, чтобы они заботились.

Она нахмурилась.

— Родители совсем не приезжали?

— Иногда по выходным. В основном мать. Отец всегда оставался — это входило в обязанности Дэймара.

Кассия сложила руки на коленях, чтобы не потянуться через стол.

— Тебе было одиноко?

Некоторое время он молчал.

— Долгое время я не задавался этим вопросом, — тихо сказал он. — Когда растёшь в отсутствии, оно само становится присутствием. Ты заполняешь его распорядком. Ритуалами. Вещами, позволяющими верить, что твои жертвы действительно что-то меняют.

— Ты единственный ребёнок?

Он покачал головой.

— У меня есть брат Оромон, на два года младше. — Арк выдохнул и ненадолго отвёл глаза. — Мы недолго жили вместе. В конце концов родители отправили меня в особую школу-пансион для детей общественной элиты. Её основали, чтобы дать нам образование будущих лидеров.

— Почему Оромон не поехал с тобой?

Он мгновение молчал.

— Потому что наследником был я.

Горло Кассии сжалось. Она прижала кончики пальцев к краю стола. Смысл был ясен: наследник получал всё. И терял всё. Наследнику не позволялось быть просто братом.

Он опустил взгляд на почти нетронутую тарелку.

— Однажды мы нашли собаку и спрятали от родителей. Когда она заболела, пришлось признаться. Они вызвали врача, но было поздно. После этого решили, что мне пора в школу. Якобы ради моего блага. Брат был единственным, кого я любил и кому доверял, а нас разлучили, когда мы сильнее всего нуждались друг в друге. Мне было восемь.

Грудь Кассии болела. У неё не было братьев и сестёр, но она знала, каково расставаться с любимым. Представила Арка мальчиком в особняке с пустыми комнатами — и ощутила тихий беспомощный гнев за него.

— Знаю, как избито это звучит. — Он встретил её взгляд со слабой самоироничной улыбкой. — Наследник с пустым детством. Бедный маленький богатый мальчик.

Она не стала его поправлять, лишь откинулась назад и спокойно выдохнула.

— Дело не в том, что это избито, — мягко сказала Кассия. — Просто я прожила другую половину этой истории.

Он совершенно замер. Улыбка исчезла, словно её слова застали врасплох.

— Я росла без богатства и титулов. Мне не досталось сокровищ. Но боль, думаю, одинакова — слишком много у тебя было или слишком мало. Хочется, чтобы тебя видели. Хочется что-то значить. И ненавидишь себя за то, насколько тебе это важно.

Его лицо смягчилось.

— Я тоже ненавидел, — признался он. — Это желание. Из-за него я чувствовал себя маленьким. Нуждающимся. Слабым. — Взгляд скользнул по золочёному залу и вернулся к ней, связь заземлила их обоих. — Оно никогда не исчезает до конца, верно?

Кассия моргнула. Такого признания она не ожидала. Перед ней был не тот закрытый демонский лорд, с которым она обменивалась колкостями весь вечер. Совсем другой человек.

Она медленно покачала головой.

— Нет. Не исчезает. — Кассия наклонилась вперёд. — Но видишь ли… боль, которую ты ненавидишь, — место, где живёт душа. Это не слабость. Это та часть, которой никто другой не может коснуться.

После этого долго стояла тишина, золотые глаза не отрывались от неё. Кассия улыбнулась первой, потому что иначе могла сказать нечто, чего не забрать назад.

— Мы и правда ужасная пара, — тихо произнесла она с иронией. — ы со своим поместьем, титулами и совершенством. Я с крошечной пекарней и эмоциональным хаосом.

Уголок его рта приподнялся.

— И всё же мы здесь.

Её улыбка задержалась, а голос стал тише.

— Притворяемся влюблёнными.

— Притворяемся, — повторил он, будто соглашаясь.

Но взгляда не отвёл.

12

АРК

Её слова осели где-то под кожей, куда он не мог дотянуться. Арк не ожидал, что она поймёт. Не ожидал, что расскажет ей — и, из всего возможного, именно о собаке. Должно быть, очищение особняка Хейлвиков повлияло на него сильнее, чем он думал.

И всё же она не пожалела и не высмеяла, а ответила чем-то, похожим на общую боль.

Всю жизнь он учился скрываться. Уходить от ответа. Превращать уязвимости в оружие или хоронить так