Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

вопросы, на которые ни у кого не было ответа. Да кто же гонец-то, где он? К княгине увели? Знакомых лиц из тех отроков или бояр, кто ушел с Романом, в палате не появилось.

Наконец снова вышла Феофания: в синем нижнем платье, в зеленом навершнике с короткими рукавами, края одежды отделаны черным шелком с золотной вышивкой. С очелья спускались синие шелковые ленты с нашитыми на них серебряными кольцами и колтами с эмалью, покрывало верескового шелка поблескивало в свете косых солнечных лучей. Само небесное светило склонилось к оконцам, чтобы тоже послушать, просунуло в палату свои длинные уши.

Ступая по янтарным полосам света, княгиня прошла к возвышению в конце палаты, где стоял двойной престол резного дерева, и уселась на левую половину. Правая осталась пустой: это было место Романа, и уже десять лет, после смерти отца, Глеба Романовича, молодой князь делил его с бабкой-княгиней. Она сидела там с ним, пока он был ребенком, а она – уверенной зрелой женщиной, и сохранила это место за собой до сих пор.

Заняв свое место, княгиня выпрямилась и сложила на коленях украшенные самоцветными перстнями морщинистые руки. Лобырь снова подвел к ней Богдальца. Под сотнями взглядов отрок держался так же скромно и невозмутимо: отвесил почтительный поклон и стал ждать разрешения говорить.

– Так ты, отроче, от господина нашего, князя Романа, с вестями прибыл? – начала Феофания.

Голос ее звучал ровно, морщинистое лицо было величаво, и никто не видел, как холодная рука тревоги стискивает сердце. Романа она любила больше всех: сама же воспитала и видела в нем надежду рода плечеевских князей-Рюриковичей. Что ей сейчас предстоит услышать? Не скончался ли он от ран? Не совершил ли Святослав вронский над ним какого лиха? От этих мыслей у нее дрожали руки, пока она одевалась.

– Истинно так, госпожа. – Богдалец еще раз поклонился. – Прислал меня к тебе господин Роман. Приказал передать: божьей волею попал он в полон на поле битвы и теперь у князя вронского, Святослава Давидовича, пребывает.

– Как здоровье его? Был ранен?

– С конем убитым упал, конь его придавил, руку повредил. Еще две раны у него от стрел, да ребра помяты, да голову сильно ушиб. Но теперь оправился, уже почти здоров. Сама княгиня Варвара и дочери ее о нем заботятся.

– Бог ее спаси… – пробормотала Феофания. – И что… долго ли господину нашему в полоне пребывать? Чего Святослав хочет – выкупа?

– Святослав господина нашего отпустить готов. Да только есть у него условие некое…

– Условие? – Княгиня нахмурилась и подалась вперед.

Кто-то ставит условия ее внуку – да как посмел! Но тут она вспомнила: сила сейчас за Святославом вронским, а не за Романом плечеевским.

Вестник спокойно ждал, пока она успокоится. Но вот княгиня знаком велела ему продолжать.

– Желает Святослав, чтобы господин наш Роман больше никогда в пределы его с мечом не являлся.

– Клятвы крестной требует?

– Нет, госпожа. Породниться хочет. У него, у Святослава, четыре дочери еще в девицах. Вот и желает выдать одну за господина нашего.

– Не бывать этому! – сорвалась Феофания и ударила по подлокотнику престола. – Чтобы Святослава вронского девка у меня в дому водворилась! Не допущу!

– Вот еще беда! – не удержался и Всеволод. – Да что же у него за дочери, если он вместо выкупа хочет от одной избавиться!

– Девка та будет его руку держать, а нашей земле вредить! – сурово сказала Феофания. – К стремени рязанскому хотят сызнова князей плечеевских приковать.

– Коли так, лучше с лешим породниться, чем со Святославом!

Всеволод сильно тревожился о старшем брате; старался не подавать вида, но скрывать что-либо он не умел, все душевные движения сразу отражались на лице. За недолгие мгновения его чувства менялись не раз: облегчение – брат жив; огорчение – брат в плену; радость – поправляется; негодование – нынешнего пленника хотят опутать нерушимыми узами венца на всю жизнь!

– Таково его условие, – смиренно, однако уверенно ответил отрок-вестник сразу бабке и внуку. – А нет – тогда, говорит, пусть господин наш в иноки постригается. Уж очень он много урона рати рязанской и вронской нанес, когда с засадным полком на них выскочил. Кабы не он – Ярослав владимирский и сам бы, пожалуй, голову с поля не унес. Не хочет Святослав такого сокола на волю пустить, ничем не связав, и Глеб рязанский его в том поддерживает. Или, говорят, под венец, или под куколь.

– В иноки… – Феофания прикусила вдруг задрожавшую губу.

Охнул Всеволод, в палате вновь поднялся гул. Мужчины заспорили, на лицах женщин появилось оживление – какая женка не оживится при вести о чьей-то свадьбе? Роман, хоть и был молод, из отроков вышел, и весь Плечеев давно ожидал его женитьбы и продления рода своих князей. Но властная Феофания никак не могла решиться женить внука. Порой, если боярыни досаждали ей расспросами, принималась перебирать невест в княжеских домах, но никакую не находила годной. Сам же Роман, хоть и знал, что ему давно пора вести в дом жену, не настаивал, понимая, что молодой хозяйке трудно будет ужиться со старой, пока Феофания довольно бодра, чтобы не желать уступить власть. В сторону княжьих семейств Рязани и Вронска Феофания и вовсе не глядела.

Княгиня молчала, лишь раз бросила беглый взгляд на ошарашенного новой угрозой младшего внука. Обладая твердым нравом, даже скорее мужским, чем женским, она рано вырвалась из-под власти собственного отца, с самого начала забрала в руки мужа, хоть он и был старше ее на пятнадцать лет, верховодила им и более сорока лет чувствовала себя полновластной хозяйкой и Плечеева, и своей доли. Рано потеряв сына, вырастила двоих внуков удалыми молодцами; думала и решала сама, но на внуков полагалась, как на свои руки, наделенные богатырской силой. И вот одна из этих рук у нее отнята – правая.

В иноки… Если Роман не вернется, его бабка будет чувствовать себя однорукой калекой. Сердце затрепетало и облилось холодом. Князья очень редко гибнут в ратном поле, и, отправляя Романа на войну, она боялась за добрую славу внука, но не за его жизнь. Сделайся он, волею Святослава вронского, каким-нибудь иноком Родопианом – для плечеевского стола он будет все равно что мертв. Во цвете лет… сыновей не оставив… В груди на месте сердца ширилась холодная дыра, руки задрожали, и Феофания крепче стиснула