Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

в ратное поле вышел. Брата у нас нет, но и мы можем батюшке помочь, врагов усмирить, мир установить.

– Лучше в монастырь пойду! – твердила Мария, никого не слушая. – Благословите меня, батюшка с матушкой! Пойду в Троицкий монастырь, буду за вас вечно бога молить!

– Да какая из тебя инокиня! – хохотнула Варя-младшая. – Нет, Маричинка-земляничинка, желанная наша, не по тебе иноческое житье!

– Лучше иноческое, чем в Плечееве пропадать!

Сейчас Марии казалось, что и правда лучше жить в монастыре, но дома, в родном городе, чем быть княгиней на чужой враждебной стороне.

Убедившись, что дело может сладиться, Святослав объявил свои замыслы боярам и знатным мужам вронским. Слезы Марии и недовольство княгини Варвары он близко к сердцу не принимал: всякая девка перед свадьбой причитает, что лучше бы ей умереть, чем покинуть батюшку с матушкой, а матушка и рада ей потакать, пока дочь не состарится и станет никому не нужна. Дочери знали об этих разговорах и видели, что мысль о родстве с Романом плечеевским завладела отцом не на шутку. Мария твердила матери и сестрам, что тайком убежит в Троицкий монастырь, а оттуда игуменья, строгая старуха мать Дионисия, ее не выдаст и не позволит отправить замуж деву, предпочитающую вечное девство. Княгиня Варвара в глубине души одобряла замысел побега, но поддержать его открыто ей мешала привычка в важных делах не противоречить мужу.

Через бояр-советчиков, через княжескую челядь слухи об этих переговорах постепенно расползались по Вронску. Прошел едва день, как они вернулись туда же, откуда вышли, – в подклет.

– Ох наша княжна и убивается, Маресинка-чудесинка! – доверительно сообщила Богдальцу ключница, Федотовна, когда вечером принесла Роману ужин.

За несколько недель жизни на княжьем дворе Богдалец стал любимцем здешней челяди, особенно баб: приятный собой, вежливый, приветливый отрок всем нравился. С ним охотно разговаривали, и он знал все, что творится в теремах, хоть и в путаном пересказе горничных девок.

– С чего же? – Богдалец поднял брови. – Что за беда у вас?

– За князя твоего идти не хочет. – Федотовна бросила быстрый взгляд на Романа, сидевшего на своей лежанке. – Ой, говорит, повезут меня на чужедальнюю сторону… лучше бы, говорит, мне в родном дому умереть, лучше я в Троицкий монастырь пойду, только б не в Плечеев ехать. Мамышиха сказывает – весь день у них в тереме девичьем плач стоит.

Богдалец не стал передавать этих речей князю, но тот услышал достаточно. Чего желает сам, он не знал. Любой выход был по-своему тяжел. Привезти в дом Феофании девушку из Вронска? Пойти в иноки? Этот выход сулил мирную жизнь и спасение души, но как же плечеевские пленные? Он чуть не отдал жизнь за родичей на поле боя, был готов это сделать – а теперь не решается взять жену, чтобы спасти от рабства тех, кто последовал за ним и чудом выжил? Это будет предательство, и в монастырских стенах ему не спастись от укоров совести. Данилка – внук боярина Абрана Гремиславича, его крестного, Алекся – младший зять Иерофея, их с братом кормильца. А Рагуил – и воевода плечеевский, и сын старика Елизарея, Всеволодова крестного. Это ли не друзья, за которых можно жизнь и душу отдать? Крепла мысль попросить Святослава послать-таки вестника в Плечеев – и как Феофания, по совету с тамошними боярами рассудит, так он и поступит. Бабка послала его на эту войну – пусть она и заканчивает...

***

На Дорофея Тирского30 к обедне народу пришло немного. Апракса слушала службу, почти не сводя глаз со святого Георгия на иконостасе: прекрасный собой юноша верхом на белом коне, золоченый греческий доспех облегает сильное, стройное тело, красный плащ вьется за плечами, тонкое копье пронзает черновато-зеленого змия под конскими копытами. Каким-то таким княжеские дочери воображают своего жениха. А получают… как мать Иерусалима, бывшая Ирина.

– Была бы Апракся старшей – она бы пошла за него, не побоялась бы! – вчера сказала матери Мария. – Она все хлопочет о нем, как та Апракса-королевична об Илье Муромце! Вот пусть бы и забирала себе!

– Но коли ты старшая у нас, ничего не поделаешь, – развела руками княгиня Варвара. – Уж больно батюшке вашему охота вас поженить, не знаю, сумею ли отговорить его… Ему коли какая мысль в сердце запала – не выбьешь.

Привыкшая к обычному порядку, раньше Апракса только сокрушалась, что Мария так несчастна из-за этого замужества. Теперь подумала: а она сама? Хватило бы той любви, которую она в себе раздувает заботами о пленнике, чтобы увидеть в нем свою судьбу? Любить его не эти недели, пока он страдает от ран, а всю жизнь, до самой смерти? Было страшно, но в самой глубине души крепло убеждение: да, смогла бы. «Кто положит душу свою за друзей своих» – этот подвиг можно совершить не только в ратном поле. Поле вражды и злобы – сердце человеческое, в нем и надобно сражаться, а кто ближе к сердцу и душе, чем венчанная жена, богоданная? Облекшись сама в любовь31, она облечет и мужа. В этом браке Мария стала бы залогом мира между Вронском и Плечеевом. А она, Апракса, могла бы избавить сестру от того, на что у той не хватает духа – войти в чужой враждебный род и постараться переменить ненависть на любовь. Вот дело жизни, достойное правнучки Владимира Крестителя, благоверных Бориса и Глеба32 и других родичей, принятых в царство святых. Вон они, смотрят с иконостаса, будто спрашивают: достойна ли ты нас, девица? Истинно ли наша кровь в тебе? Думая об этом, Апракса ощущала жар воодушевления, и мысль об опасности такого брака только раздувал ее решимость и предвкушение великой славы в глазах бога.

Увлеченная этим, Апракса не замечала, как закончилась служба, пока люди вокруг не задвигались и не стали расходиться. Провожавшая ее Мамышиха уже давно переминалась с ноги на ногу и клала поклоны, в промежутках озираясь. Вздохнув, Апракса еще раз перекрестилась, кланяясь иконе Бориса и Глеба, повернулась и медленно пошла к выходу.

Вдруг заметила под расписным столпом знакомое лицо и удивилась: его не должно здесь быть, еще не поняла почему. Богдалец. Он никогда не покидал княжьего двора, выходил только к поварне, к колодцу. По мелким делам службы своему князю ему позволяли выбираться из подклета, но не дальше, и Апракса, не ожидая Богдальца здесь застать,