Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– Сон мне виделся нехороший, – еле слышным шепотом выдохнула бывшая нянька ей в ухо. – Не будет добра от этой женитьбы. Счастье тебе, что ты дома останешься.

– Вот как…

Мария снова выпрямилась и застыла. Правда ли это? Мамышиха была умелица видеть сны, они всегда сбывались. Мария бы и радовалась, что сама избежала беды, но гнев ее на Апраксу был не так велик, чтобы радоваться горестям сестры.

– Ты умна, Мариичка-кровиночка моя, что за плечеевского идти не хотела, – ворковала над ней Мамышиха. – Вот и дальше будь умницей…

Мария хотела быть умной, но уже к утру тревога победила радость. Пророчить беду сестре на пороге замужества Мария не решилась, но с матерью поделилась, не утерпела. Пока девушки были в горнице с Апраксой, княгиня позвала Мамышиху.

– Что это Маричка мне рассказала – ты вроде сон худой видела? – вполголоса осведомилась она, уведя няньку к себе в спальню.

– Ох, видела, матушка-кормилица, видела!

– И что сулит?

– Горе горькое, матушка. Чужая сторона-то не сытой-медом полита, не чистым шелком увита. Там, в Плечееве, сидит Феофания, медведица лютая, – изведет она нашу кровиночку, со света сгонит. Мариичка-то умна – не хотела идти, а Апраксюшка проста душой: ее позвал удалой молодец, она и пошла. А лучше бы ей под крылышком матушки и дальше жить, вот истинно тебе говорю!

– Ох, зачем я тебя слушаю…

Княгиня поморщилась. У нее у самой не лежало сердце к этому браку: не верилось, что свадьбой можно исцелить давнюю вражду между владимирскими и рязанскими князьями. Случись опять какая беда, раздор – и дочь одного дома, выданная в другой, окажется между молотом и наковальней, слезами горькими умоется, как и обещают предсвадебные причитания.

– Но что же мы тут поделаем? – Княгиня всплеснула руками. – Все сговорено! Пойду я к Давидовичу, расскажу ему – да разве он пойдет с отказным36, станет крест ломать37 из-за бабьего сна? Только на смех меня подымет! Теперь-то откажи мы – огневаем бога: умрет кто-нибудь, или на скотину мор нападет, а то и вся земля наша сгинет! Нельзя отказывать, раз уж со сватами богу помолились! И так худо – и так еще хуже.

Они помолчали. Мамышиха наблюдала тайком, как на лице княгини сгущается туча.

– Одно бы дело нас от беды избавило, – тихо, ненавязчиво подсказала Мамышиха. – Ведь уговорено, что Роман, как в Плечеев воротится и с бабкой своей обсудит, пришлет весть: мол, слажено?

– Да, так. – Варвара не рассказывала об этом Мамышихе, но не удивилась, что через дочерей до нее дошел и этот тайный уговор.

– Ну а коли не пришлет он той вести?

– Не пришлет?

– Нет. Не добьется от старой змиихи согласия истинного… или еще какая беда с ним приключится… На нет и суда нет, осерчает князюшка и сговор порушит. Все наши кровиночки при нас останутся.

– Кабы так, то да. Но как же мы… Это уж не в нашей воле… Только молиться и надеяться…

Они еще помолчали, но княгиня чувствовала, что Мамышиха молчит по-особому, значительно. Они прожили бок о бок много лет, с младенчества Марии; привыкнув находить в Мамышихе толковую советчицу на разные случаи, княгиня привыкла угадывать, когда у той есть что-то на уме.

– Ты знаешь что-то… задумала?

– Есть кое-что, – скромненько ответила Мамышиха. – Еще пока была я малой девчонкой, жила в Валежине у бабки моей… Бабка-то моя была знающей…

– Да, да, я помню! – Давно умершая бабка Мамышихи уже не раз всплывала в рассказах как источник всяческой мудрости.

– Обучала она меня кое-чему. Даже и такому, что… Не хотелось бы греха брать, но коли так уж беда прижучит…

Княгиня еще помолчала. Она поняла, что речь-то, пожалуй, зашла о ворожбе. Она не хотела касаться этого, но речь шла о дочерях.

– Ты сумеешь…

– Попытаюсь, с божьей помощью.

– Что тебе нужно?

– Самая малостью. Добудь, матушка, ключ от подклета, сейчас, пока на ночь там не будет никого. Я и придумаю, как горюшку пособить.

Варвара коротко вздохнула с облегчением. Ей, госпоже дома, не стоило труда получить ключ от подклета, и никто ее не посмеет спросить, зачем ей это ночью. А в этом разве есть какой грех?

Что же будет делать с ключом Мамышиха, княгиня предпочитала вовсе не знать.

***

Федотовна, когда госпожа позвала ее и потребовала ключ от подклета, больше была встревожена, не ищут ли на ней какого нерадения, чтобы подозревать в плутнях кого-то еще. За полночь, в самый глухой и темный час, Мамышиха отперла навесной замок и пробралась в подклет. Затворив за собой дверь, вынула из-за пазухи свечной огарок, выбила искру и зажгла маленький огонек. Прилепив свечу к дощечке, с трудом подняла крышку поруба. Сейчас в нем не было никаких узников, поруб не запирался и не охранялся.

Закрепив крышку бочонком, чтобы та случайно не упала, Мамышиха осторожно стала спускаться. Горящую свечу она несла с собой, но толку от свечи было мало, и нянька осторожно, боязливо нашаривала ступени-выемки в толстом наклонном бревне. С каждой выемкой все гуще смыкались вокруг нее темнота и смрад грязи и гнили; имей она руки свободными, непрестанно крестилась бы, так сильно было жуткое чувство, что погружается она не в яму, а в самую смерть.

Но вот и дно. Встав на земляной пол поруба, Мамышиха огляделась. Глаза попривыкли к темноте, и при свете своего огарка она разглядела стены, кучу соломы в углу – ту, на которой лежал Роман до того, как по приказу Апраксы ему сюда спустили две скамьи и постельник, набитый свежим пухом рогоза.

Больше здесь ничего и не было, только поганое ведро в углу. Мамышиха подошла к соломе, поставила свечу в стороне – чтобы ненароком не поджечь, хотя солома, гнилая и влажная, едва ли загорелась бы.

Поморщившись, Мамышиха вздохнула и стала рыться в этой соломе. Рылась, содрогаясь от запаха гнили, исследуя влажную кучу из конца в конец. Все сильнее хмурилась – неужели напрасно она пустилась в этот тревожный ночной поход?

Но вот пальцы наткнулись на нечто еще более вонючее, и Мамышиха переменилась в лице. Повернулась к свече и расправила свою находку. Глаза ее широко раскрылись, хотя мало кто оценил бы найденное сокровище – грязный обрывок тряпки, измазанный засохшей кровью.

Мамышиха выпрямилась, на