Читать книгу - "Бедная овечка - Елена Лабрус"

Он повернулся.

— Ты думаешь, мне есть до него дело?

— Тебе важна репутация. Ты топ-менеджер, твоя карьера — это твоя жизнь. Один скандал — и всё. Никто не любит грязное бельё.

— И это говорит женщина, что явилась домой всклокоченная, пропахшая мужским одеколоном и в платье наизнанку?

Что-то мелькнуло в её глазах. Фатальное, неотвратимое, обречённое — и не исчезло.

Впервые за весь разговор она молчала. Не потому, что ей нечего было сказать, а потому, что он положил её на обе лопатки на этом ринге. Всё, что ей осталось, — стучать по татами и просить пощады. Он видел, как за её глазами крутятся шестерёнки, как она ищет выход, строит новую стену взамен рухнувшей.

— Саша, — сказала она наконец. Голос снова стал мягче, тише. Не прежняя маска — что-то среднее. Что-то, что могло быть настоящим. — Я сделала всё это, потому что люблю тебя. Знаю, звучит безумно. И это не оправдание. Но это правда. Единственная правда, которая у меня есть.

Те же слова. Те же самые, что сказала ему Настя.

Единственная правда, которая у меня есть.

Две женщины, две лжи, одна фраза.

— Нет, — отрезал он. — Это не любовь. Любовь не ломает людей. Любовь не подделывает фотографии. Любовь не симулирует болезнь. То, что ты делала, — это не любовь, Аля. Это тюрьма.

Она вздрогнула, как от удара. И он увидел в её глазах то, чего не видел никогда: боль. Не разыгранную, не симулированную — настоящую. Глубокую, тёмную, как бездна.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Ты никогда не поймёшь. Ты был любим всегда. Тебя всегда хотели. А я… я была никем. Пустым местом. «Дохлятиной». Когда ты протянул мне руку в том дворе — это был единственный раз, когда кто-то увидел меня. Единственный раз. За всю жизнь.

Он молчал.

— Я не могла тебя потерять, — сказала она. — Не могла. Это было бы… — Она не договорила. Сглотнула. — Это было бы как умереть.

Тишина.

Он стоял у окна, она сидела за столом, между ними — шкатулка с трофеями, пять лет лжи и целая жизнь, построенная на фундаменте из страха и одержимости.

— Мне жаль, — сказал он. — Жаль, что тебе было больно. Жаль, что тебя обижали. Но это не даёт тебе права ломать чужие жизни. Ни жизнь Марины. Ни жизнь Насти. Ни мою.

Он взял шкатулку со стола.

— Я подаю на развод, — сказал он. — И я сохраню её. Если ты попытаешься сделать хоть что-нибудь — навредить Насте, Марине, кому угодно, — всё это станет в лучшем случае достоянием психиатра, в худшем — публичным. Ты поняла?

Аля смотрела на него. Лицо — белое, неподвижное, как гипсовая маска. Глаза — сухие. Она не плакала. Она никогда не плакала.

— Аля, ты поняла? — повторил Саша.

— Да, — сказала она. — Я поняла.

Он вышел из кухни. Собрал сумку — быстро, не думая, бросая вещи как попало. Аля всё ещё сидела за столом. Не двигалась. Смотрела куда-то, видимо, вглубь себя. И Александр боялся и представить, что она там видела.

Он остановился в дверях.

— Аля. Квартира хоть и моя, я пока поживу в гостинице. У тебя есть время собрать вещи, решить вопрос с жильём и работой. И решить, что делать дальше.

Она не повернулась.

— Мне жаль, — сказал он ещё раз. И вышел.

Аля

Дверь закрылась.

Она сидела за столом в пустой кухне и смотрела на место, где стояла шкатулка. Пустое место. Прямоугольный след на скатерти.

Она медленно подняла руку. Посмотрела на свои пальцы — тонкие, бледные, с аккуратным маникюром. Пальцы, которые перебирали трофеи. Писали анонимные письма. Держали его руку каждый вечер.

Пальцы дрожали.

Впервые за много лет — дрожали.

63

Развод занял три месяца.

Не потому, что Аля сопротивлялась, — она не сопротивлялась. Подписала все бумаги, не оспаривала ничего: ни квартиру, ни машину, ни счета. Забрала только личные вещи — одежду, книги, несколько фотографий. И шкатулку. Её содержимое Саша оставил себе, а шкатулку отдал. Это было единственное, о чём она попросила.

Три месяца — потому что бюрократия. Суды, заявления, справки, печати. Двадцать первый век на дворе, а развод — как в девятнадцатом: медленно, мучительно, с бумагами в трёх экземплярах.

Саша вернулся в свою квартиру, но всё, на что его хватило, — это сменить кровать. Выкинуть старую и купить новую. Жил он один. Не звонил Насте — не мог. Не потому, что не хотел, а потому, что ему нужно было побыть одному. Разобраться. Понять, кто он без Али, без вины, без жалости, без клетки.

Оказалось, он не знал. Пять лет его жизнь определяла роль «мужа больной жены». Это диктовало всё: расписание, решения, эмоции, границы. Теперь определения не было, и он завис в пустоте, как космонавт в открытом космосе.

Он ходил на работу. Возвращался домой. Готовил простой холостяцкий ужин без изысков или заказывал доставку. Смотрел в окно на бульвар, где гуляли люди — парами, с детьми, с собаками, — и чувствовал себя наблюдателем из другого мира.

Аркадий Борисович уволился. Тихо, по собственному желанию, неожиданно. Александр не стал даже интересоваться почему. Ходили слухи — по семейным обстоятельствам, но Завьялов не хотел это обсуждать и выходил из курилки, едва начинались разговоры.

Марина прислала сообщение: «Рада, что ты разобрался. Береги себя, Саша». Он ответил: «Спасибо. Ты тоже». Больше они не переписывались. Прошлое осталось в прошлом — там, где ему и место.

Аля уехала. Куда — он не знал и не спрашивал. Знакомые говорили разное: кто-то слышал, что она в Петербурге, кто-то — что в Калининграде. Она не писала, не звонила, не появлялась. Исчезла так же тихо и бесследно, как когда-то появилась в его жизни, — из ниоткуда.

Иногда по ночам Саша думал о ней. Уже без злости — злость прошла быстрее, чем он ожидал. Осталось что-то похожее на светлую грусть. Он вспоминал девочку в школьном дворе — маленькую, бледную, с рассыпавшимися тетрадками. Как протянул ей руку, и она за неё взялась.

Он не жалел, что протянул руку. Жалел, что не увидел правду раньше. Что не спросил. Не заметил. Позволил жалости заменить любовь, а привычке — жизнь.

Но жалеть — не значит хотеть вернуться.

Настя позвонила через два