Читать книгу - "Бедная овечка - Елена Лабрус"

потом Ирка забрала детей и уехала. Димка теперь их почти не видит.

Мысленно Саша ещё был там, с ними, когда его рука потянулась к перевёрнутой фотографии.

Он похолодел, увидев красный крест, перечеркнувший лицо Марины от угла до угла. Она улыбалась, ветер трепал рыжие волосы, и этот крест…

Это было не просто страшно. Это пробирало до костей.

Одно дело — найти забытый билет или поднять брошенный цветок. Даже запонка и серёжка могли иметь невинное объяснение. Но красный крест на лице женщины, которую он когда-то любил, — это приговор, приведённый в исполнение.

Завьялов держал фотографию в руках и чувствовал, как холод пробирается от пальцев к запястьям, от запястий — к локтям и выше, к самому горлу.

Марина рассказывала ему об анонимных письмах, о слухах, переданных подругой. Он слушал, кивал, сопоставлял. Но одно дело — слышать. Другое — держать в руках трофей. Вещественное доказательство того, что женщина, с которой он жил пять лет, не просто им манипулировала. Она уничтожала всех, кто был ему дорог. И хранила память об этом в деревянной шкатулке.

Он перевернул фотографию. На обороте — ничего. Только дата: год, когда Марина уехала.

Дальше лежало ещё одно фото. Александр знал, кто на нём, ещё до того, как взял его в руки.

Знал — и всё же сомневался, пока не перевернул.

Настя. Сердце с такой силой ударилось о рёбра, что в груди стало больно.

Какая же она красивая на этой фотографии!

Как же невыносимо он по ней скучал, хоть и не сознавался в этом даже себе. Хоть она его, по сути, и предала, но ей, похоже, была уготована та же участь — остаться в его жизни всего лишь фото, перечёркнутым красным фломастерным крестом.

Саша сидел на полу гардеробной, среди платьев и обуви жены, и смотрел на содержимое шкатулки, разложенное перед ним, как экспонаты в музее.

Музей одной женщины. Музей одержимости.

Каждая вещь — трофей. Каждый трофей — устранённая соперница. Каждая устранённая соперница — ещё один шаг к Але. И ещё один год с ней.

Не по любви — по инерции, из жалости, из чувства вины.

59

Саша аккуратно — очень аккуратно, как сапёр, — сложил всё обратно в шкатулку. Закрыл крышку. Посмотрел на свои руки: абсолютно спокойны. Ни дрожи, ни пота. Словно он только что прочитал скучный отчёт, а не обнаружил, что его жена — манипулятор, ломающий чужие жизни, чтобы удержать его рядом.

Это спокойствие было ненастоящим. Он знал: это шок. Тот самый, когда тело отключает эмоции, чтобы разум не рассыпался. Но сейчас эмоции были ему и не нужны.

Сейчас ему было нужно лишь одно: чтобы Аля призналась.

Он отнёс шкатулку на кухню. Хладнокровно проверил заряд телефона.

Она признается. Маска работает, лишь пока зритель верит. Когда зритель верить перестаёт — актёру пора уходить со сцены.

Входной замок щёлкнул.

Саша не спеша вышел в прихожую.

Аля стояла у двери, уже без пальто, стягивая сапоги. Волосы растрёпаны, и что-то во всём её виде было неправильным, но что именно, Саша пока не понял.

Увидев его, Аля на секунду замерла, не успев натянуть дежурную улыбку.

— Сашенька? Ты сегодня рано.

Он молчал, изучая её.

И вдруг понял. Платье. Шов на плече, который должен быть внутри, торчал наружу. Бирка — крошечный белый лоскуток — выглядывала из-под воротника. Невероятно, но факт: её платье было надето наизнанку. На щеках — лихорадочный румянец. Волосы всклокочены. Она выглядела так, словно только что спустилась с сеновала, и от неё… воняло мужиком.

А его жена умела удивлять!

Он едва не забыл включить диктофон. Но нет, не забыл. Даже это его не сбило.

— Как прошла запись в студии? — спросил он, пряча руки в карманы.

— Хорошо, — ответила она, отводя взгляд. — Устала. Пойду прилягу.

Она сделала шаг к спальне. Он не двинулся с места.

— Аля.

Она замерла.

— У тебя платье наизнанку.

Пауза. Длинная, острая, как лезвие, которое медленно вытягивают из ножен.

— Платье? — она посмотрела на плечо, на шов, на торчащие нитки. Ужас в её глазах был таким оглушительным, что, казалось, от него могло заложить уши. — Я… я что, так и ездила в студию? В платье наизнанку?

— Видимо, да, — ровно ответил он. — Прости, а в какую студию? Ты вроде собиралась в редакцию.

Она поняла, что он её сбил своим вопросом: спросил про студию, она и ответила про студию. Ещё это платье… Одновременно врать о стольких вещах, плюс прикидываться больной — и Юлию Цезарю было бы не по плечу, но не его жене.

— Ты меня запутал, — вместо спальни она повернула к кухне. — Я думаю про редакцию, отвечаю про студию. В редакцию, конечно, Саш. Как мне теперь в глаза-то им смотреть? Так и останусь «той, что пришла в платье наизнанку». — Она даже улыбнулась и потянулась за стаканом, чтобы налить себе воды.

Её мозг работал быстрее, чем искусственный интеллект. И в любой другой день инцидент уже был бы исчерпан. Завьялов посмеялся бы вместе с женой и принялся готовить уставшей супруге ужин. Но не сегодня.

— Аль, сядь. Нам нужно поговорить, — сказал он.

Она обернулась. Улыбка — привычная, мягкая.

— Что случилось, солнышко?

— Сядь.

Что-то в его голосе заставило её улыбку дрогнуть. На долю секунды — не больше. Потом она вернула на место пустой стакан, словно муж не дал ей даже глотка воды испить, и села за стол. Аккуратно, прямо, сложив руки перед собой.

— Я слушаю.

Саша поставил на стол шкатулку.

60

Аля

Мир остановился.

Не замедлился — остановился. Как кадр, поставленный на паузу. Кухня, стол, чашки, вечерний свет из окна — всё застыло. И в центре этого застывшего мира — шкатулка. Бабушкина шкатулка. С резной крышкой, цветами и виноградной лозой.

На столе. Перед Сашей.

Аля смотрела на шкатулку и чувствовала, как внутри что-то рвётся. Не ломается — а именно рвётся, как ткань, как бумага, как кожа. Тихо, беззвучно, но необратимо.

Он нашёл.

Десять секунд? Да какие к хрену десять секунд! Какие бабушкины правила!

Он… Нашёл… Её… Шкатулку…

— Это что? — спросила она. Голос — ровный. Удивлённый. Невинный.

— Ты знаешь что, — ответил Саша.

— Да, это бабушкина шкатулка. Я храню в ней… разные мелочи.

—