Читать книгу - "Бедная овечка - Елена Лабрус"

специалисты, к которым вы возили жену, — кивнула врач. То ли напоминала о бурной деятельности, что он развернул после свадьбы, и его настрое «не сдаваться», то ли обозначала, что это ни к чему не привело и поставленный диагноз никуда не делся, несмотря на все его усилия, а возможно, с лёгкой обидой, словно он сомневался в её компетентности.

— Именно так. И это не вопрос, — кивнул Завьялов. — Но...

Он замолчал. Она не торопила.

— Но есть вещи, которых я не понимаю. Например, её внезапные приступы. Рвота. Обмороки. Слабость.

— Она принимает лекарства? — приподняла тонко выщипанную бровь Маргарита Львовна.

— Насколько я знаю, да. Я регулярно пополняю запасы всего, что вы ей назначаете.

Она приподняла бровь ещё выше.

54

— Тогда никаких приступов быть не должно. Возможно, следует пересмотреть терапию, дозировки… — она осеклась, встретив его взгляд.

— Я считаю, она не пьёт лекарства. А если и пьёт, то… — обвинить жену в том, что она симулирует обмороки, вслух оказалось сложнее, чем он думал. — Вы ведёте её с детства, может, вы знаете что-то, чего не знаю я?

— Вы заметили какую-то закономерность, когда появляются эти её так называемые приступы? — и это «так называемые» тоже прозвучало очень неоднозначно: то ли указывая на неверно использованный медицинский термин, то ли ставя под вопрос их подлинность.

— Да, и не только я, — маму он, конечно, упоминать не стал, зачем эта информация врачу, но сказал как есть. — Очень чёткую закономерность: они случаются, когда ей это выгодно.

Маргарита Львовна сняла очки, протёрла их уголком халата.

— Саша, — сказала она, и от этого «Саша», а не «Александр», у него вдруг сжалось горло. — Я помню, как вы впервые пришли ко мне вместе. Как хотели Але помочь. Очень хотели.

— Я и сейчас хочу.

— Я знаю. — Она посмотрела на него с сочувствием. — Поэтому скажу то, что вам, возможно, будет трудно услышать. Анемия у Али, конечно, есть. Но причина её «приступов» не в этом. — Маргарита Львовна вздохнула. — Я знала её мать. Знала её бабушку. Я сорок лет работаю в этом районе, сорок лет наблюдала эту семью. — Она замолчала, подбирая слова. — Саша, я не имею права ставить диагнозы за других специалистов. Но я видела, как Аля росла. Её болезнь — это...

— Её способ жить? — тихо подсказал он.

Она кивнула.

— Если бы просто жить.

Повисла пауза. За стеной гудел старый принтер.

— Послушайте, — сказала она вдруг, словно приняла решение. — Есть один врач. Психиатр. Она когда-то вела мать Али. Если хотите разобраться до конца — сходите к Вере Андреевне.

Она постучала по клавиатуре, сверяясь с расписанием на ожившем экране монитора.

— Она как раз должна быть на месте. Пока вы дойдёте до соседнего корпуса, я ей позвоню.

Маргарита Львовна черкнула на клочке бумаги фамилию, номер корпуса и кабинета.

— Только... — она задержала его руку, замершую над листком. — Когда поймёте — не корите себя. Вы сделали всё, что мог сделать хороший человек. Но не всё в этом мире лечится любовью.

55

До соседнего корпуса Александр дошёл быстро. На третий этаж взлетел, шагая через ступеньку. У двери с табличкой «Звягинцева Вера Андреевна, психиатр» остановился, чтобы перевести дух.

За дверью звучал голос врача — она говорила по телефону.

Александр постучал и, не дожидаясь ответа, заглянул.

— Можно?

— Да, вот и он, — ответила Вера Андреевна в трубку и махнула ему рукой, приглашая войти.

Он ожидал увидеть сухую старуху в очках на цепочке, но за столом сидела женщина лет шестидесяти с мягкими чертами лица и очень цепкими светлыми глазами.

Белоснежный халат. Бежевая мебель. Запах чая с мятой.

— Проходите, Александр, — она указала на стул с мягкими подлокотниками.

Он сел. Вера Андреевна смотрела на него спокойно, не подгоняя.

А он не знал, с чего начать. Это тоже было труднее, чем кажется.

— Вы… — он прочистил горло. — Как бы это правильно сказать… вели мать моей жены?

— Вела. Пятнадцать лет, с перерывами, — мягко кивнула она. — Но вы, как я понимаю, пришли не за этим.

— Я не знаю, зачем я пришёл, — Завьялов вздохнул. — Может, за правдой. Я пытаюсь понять, что не так с моей женой. У неё анемия, но эти приступы... Моя мать называет их синдромом Мюнхгаузена и считает Алю симулянткой. Но я так понимаю, синдром Мюнхгаузена — это когда человек врёт о болезни, чтобы получать внимание врачей. А Аля к ним не рвётся.

— Я не могу обсуждать с вами всё, но на уровне частной беседы, а не медицинских диагнозов, могу предположить, что делегированный синдром Мюнхгаузена был у её матери.

— Ходили слухи, — а мы всё же жили в одном дворе, — что она чем-то травила дочь.

— Это и есть делегированный Мюнхгаузен: она делала больной дочь и не могла остановиться. Но у Али этого синдрома нет, — твёрдо сказала Вера Андреевна. — Я общалась с Алиенорой несколько раз. Маргарита Львовна попросила её зайти ко мне, когда девочке было лет шестнадцать. Мы говорили. И знаете, что я увидела?

Она сняла очки.

— В психиатрии это называют по-разному, но суть одна. Она не «больна» в привычном смысле. Грубо говоря, у неё нет галлюцинаций, она не теряет связь с реальностью. Она абсолютно вменяемый человек. Просто её личность... искажена.

— Искажена чем?

— Вероятно, травмой. Тем, как её растили. Мать, делавшая её «больной» с детства. Бабушка, учившая, что мир — это борьба. Две главные женщины в её жизни привили ей настолько искажённый взгляд на мир, что даже далёкому от психиатрии человеку он кажется странным. Но, надо отдать ей должное, она сделала свою слабость силой.

Саша ждал.

56

— Боюсь, она не умеет любить иначе, Александр, — сказала Вера Андреевна. — Для неё любовь — это контроль. Полный, тотальный. Она не выносит, что вы существуете отдельно, что у вас есть свои желания, свои мысли. Это её ужасает. И она делает единственное, что умеет: запирает вас в клетку.

— Но её мать...

— Её мать заложила фундамент. Дом Аля строила сама. Кирпич за