Читать книгу - "Бедная овечка - Елена Лабрус"

— он подчинялся. Она унижала — он возбуждался. Это было похоже на дурной спектакль, где она играла чужую роль, не веря в реальность происходящего. Грязно. Мерзко. Но впервые в жизни мужчина стоял перед ней на коленях не в переносном, а в самом прямом смысле. И это пьянящее чувство власти было почти приятным.

Она и не заметила, как вошла во вкус.

Он лизал её туфли. Целовал подол платья. Умолял. Задыхался от восторга. Она смотрела на него сверху вниз — на этого борова с багровым лицом и трясущимися руками — и чувствовала, как внутри что-то нарастает. Не возбуждение — нет. Скорее любопытство. Азарт.

Что будет, если надавить сильнее?

Если ударить не по щеке, а по члену?

Если приказать ему ползти в ванную и вылизывать кафель?

52

Она приказала.

Он пополз.

И ей вдруг понравилось.

А потом, неожиданно для самой себя, она велела ему раздеть её. Не касаясь кожи. Только одежду. Руками, не глядя. Он и это выполнил. Пальто упало на пол. Затем платье. Бельё — следом. Она стояла перед ним обнажённая — впервые перед мужчиной, которого не боялась. И не чувствовала ни стыда, ни отвращения. Только власть: «Он — мой. Полностью. До дна».

— Теперь ты, — сказала она.

Он разделся. Быстро, неловко, путаясь в брюках. И снова рухнул на колени — голый, жалкий, сгорающий от желания.

Дальше — не по инструкции.

Она легла на диван. Не потому, что хотела — из чистого любопытства. «Сможет ли этот боров то, что не смог муж?» Он не прикасался к ней, не смел — она не позволяла. Только смотрел. Только ждал приказа.

— Можно? — прошептал он.

— Попробуй, — ответила она.

Он попробовал. Неумело. Суетливо. Сначала руками — она поморщилась, оттолкнула его пальцы. Потом — губами. Языком. Осторожно, словно боясь, что его ударят.

И тут случилось то, чего она и вовсе не ожидала.

Её тело — предательское, ненавистное, вечно чужое — вдруг ожило. Не сразу. Сначала по низу живота разлолось тепло, затем по бёдрам пробежала дрожь. Она сжала зубы, пытаясь удержать контроль. Не вышло.

Она кончила. Резко. Жёстко. С надрывным, каркающим стоном, который вырвался из горла помимо воли. Перед глазами вспыхнуло белое. Тело выгнулось дугой. Она вцепилась пальцами в его залысины — то ли отталкивая, то ли прижимая к себе сильнее.

А потом рухнула обратно на диван. Тяжело дыша. Глядя в потолок.

Тишина.

Аркадий поднял голову. На его лице застыло блаженство, смешанное с гордостью.

— Алиенора... — прошептал он.

Она не ответила. Смотрела в потолок и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не стыд — она не умела стыдиться. Не благодарность — она не умела быть благодарной. Что-то другое. Горькая, ядовитая, унизительная ирония. Ирония, которую она не понимала.

Пять лет. Пять лет она терпела мужа, сжимая зубы и считая секунды до конца. Пять лет секс был для неё пыткой, грязью, повинностью. И вот — «грязный боров», «мешок с салом», «свинья» — довёл её до оргазма. Первого в жизни.

Она — королева свиней.

Алиенора усмехнулась — коротко, сухо. И в этой усмешке было столько яда, что Аркадий инстинктивно отполз на шаг.

— Я выполнила условия, — её голос снова стал ровным, стальным. Ни следа недавней дрожи. — Вы забываете о моём муже. Навсегда.

— Да, — прошептал он. — Да, Алиенора. Всё, что скажете.

Она оделась сама. Поспешно, на автомате, не особо вникая, что делает.

Он не пытался помочь — не смел.

Она вышла из номера.

Аркадий остался сидеть на полу — блаженный, опустошённый, счастливый.

Он думал, что получил её.

И ещё не знал, что это она получила его.

Алиенора вызвала такси.

Села в машину.

Посмотрела в окно на проплывающие огни. И вдруг — впервые за много лет — улыбнулась своему отражению в тёмном стекле.

Королева свиней? Что ж, пусть. Но ведь королева.

А свинья послушна и выдрессирована.

И это — главное.

53

Не сказать, чтобы Александр начал за Алей следить.

Да и зачем? Она почти всё время была дома.

Скорее — наблюдать. Замечать мелочи, которые раньше пропускал. Как она двигается, когда думает, что он не видит. Как разговаривает по телефону — тихо, но собранным, деловым тоном. Как иногда, на долю секунды, её лицо меняется, словно с него соскальзывает маска, и под ней мелькает что-то жёсткое, острое, чужое.

Александр стал приходить домой раньше. Или позже. Непредсказуемо. Не для того, чтобы застать её врасплох — сама мысль выслеживать жену, как дичь, была ему отвратительна. Он и так знал: стоит ему открыть дверь, и перед ним будет прежняя Аля — бледная, хрупкая, в голубом халатике, с кружкой ромашкового чая. Он просто задерживался и не предупреждал. Или приезжал раньше без звонка, проявляя чуть больше эгоизма, — ему хотелось верить, здорового, оправданного эгоизма.

В остальном он вёл себя как обычно: приходил домой, улыбался, ел омлет, пил кофе из кружки с космодрома, целовал жену в лоб, говорил всё те же правильные слова. Но впервые в жизни чувствовал себя если ещё не видящим всю картину целиком, то уже прозревшим. Если ещё не дышащим полной грудью, то уже ощущающим в лёгких достаточно воздуха. Он по-прежнему был хорошим парнем, только больше не был стянут по рукам и ногам ремнями жалости и вины. Он собирал факты, общался с юристами, врачами, готовился к разводу и разговору с женой, где скажет ей правду.

Разговору, которому не помешает уже никакой приступ.

Сегодня он вернулся домой раньше, потому что был в районной поликлинике недалеко от дома.

Маргарита Львовна, лечащий врач Али, встретила его в коридоре — сухая, прямая, с неизменным пучком на затылке. Она как раз закрывала кабинет, но, увидев его, вернулась.

— Александр? Что-то с Алей?

— Нет, — он покачал головой. — Я... можно с вами поговорить? Не как с врачом. Просто…

Она посмотрела на него поверх очков, помолчала секунду и открыла дверь.

— Заходите.

В кабинете ничего не изменилось за те годы, что он приходил сюда с женой: тот же стол, тот же массивный стул для пациентов, тот же запах лекарств. Он сел на стул, она — за стол.

— Маргарита Львовна, — начал Александр, — я знаю, что у Али подтверждённый диагноз. Нарушение синтеза гемоглобина.

— Да, и его вам подтвердили все