Читать книгу - "Бедная овечка - Елена Лабрус"

Она сглотнула.

— Саш, я не понимаю…

— Открой.

Только бы рука предательски не дрогнула!

Аля протянула руку. Пальцы двигались выверенно, ни одного лишнего движения.

Она подняла крышку.

Билет. Ромашка. Запонка. Серёжка. Фотографии.

Ей не было нужды смотреть, она и так знала её содержимое. Но она заглянула внутрь, словно в бездонный колодец с ледяной водой, боясь увидеть в нём своё отражение. Колодец, из которого ей не выбраться. Потом подняла глаза на Сашу.

Его лицо было каменным. Ни злости, ни боли — гранит. Она никогда не видела его таким. Ни за пять лет брака, ни за все годы до него.

— Расскажи мне, — сказал он. — Про каждую вещь. Что это. Откуда. Зачем.

Саша

Он видел, как она думает. Физически видел, как в её голове проносятся варианты, сценарии, ходы. Она не думала — она просчитывала. Как всегда. Как всю жизнь, что он её знал.

— Саша, — сказала она мягко, — это просто старые вещи. Билет из театра, цветок…

— Билет с «Чайки». Место восемь. Рядом со мной сидела Лана Жарикова. Девять лет назад.

Пауза. Короткая, почти незаметная. Но он её заметил.

— Я не помню…

— Ромашка, — здесь он сомневался, но ровно до того момента, когда сказал: — Я купил букет у метро. Через две недели Наташа получила фальшивые фотографии и ушла от меня.

— Саша, о чём ты…

— Запонка. Моя. С дня рождения Димки. После которого Ирка получила фотографии мужа с любовницей и подала на развод.

— Я не понимаю…

— Фотография Марины. С красным крестом. Марины, которая получала анонимные письма два месяца, пока меня не бросила. Марины, которая рассказала мне об этом три дня назад.

Тишина.

Аля сидела неподвижно, сцепив пальцы на столе. Лицо — бледное, но не от болезни.

— Ты встречался с Мариной? — спросила она. Голос чуть изменился — стал ниже, твёрже, словно кто-то повернул ручку настройки.

— Да. И она рассказала мне всё. Про письма. Про фотографии. Про Аню, которую кто-то использовал, чтобы передать сплетни.

— И ты с чего-то решил, что это я? — в её голосе был вызов. Ей было нечем крыть.

— А это не ты? — усмехнулся Завьялов.

61

Аля

Момент истины. Точка, в которой нужно выбирать: продолжать игру или снять маску.

Аля смотрела на Сашу и перебирала варианты.

Отрицать? Бесполезно. Он не поверит. У него шкатулка, рассказ Марины и, возможно, куда больше, чем она думает. Слишком много. Стена лжи, которую она строила годами, дала трещину и теперь расползалась с катастрофической скоростью. Поздно.

Заплакать? Упасть в обморок? Изобразить приступ? Это сработало бы раньше. Не сейчас. Сейчас он смотрел на неё глазами человека, который видит. Впервые — видит всё.

Аля почувствовала, как маска соскальзывает. Не потому, что она решила её снять, — просто держать её стало бессмысленно. Это как пытаться удержать стену, которая рушится: можно упираться сколько угодно, но гравитация всё равно возьмёт своё.

Она выпрямилась. Расправила плечи. Подняла подбородок.

И улыбнулась.

Не своей обычной улыбкой — мягкой, тёплой, — а другой. Настоящей. Холодной и тонкой, как лезвие.

— Да, — сказала она. — Это я.

Саша

Он знал. Готовился к этому моменту.

И всё равно — словно получил кулаком в солнечное сплетение. Словно ударило под дых. Не само слово «да», а то, как его жена изменилась. Мгновенно, как по щелчку. Бледная, хрупкая Аля исчезла — на её месте сидела другая женщина. С прямой спиной, с холодными глазами и улыбкой, от которой хотелось заслониться.

Не было смысла перечислять. Но, как говорится, для протокола…

— Марина? — спросил он. — Это ты?

— Да.

— Наташа, моя однокурсница?

— Да.

— Ирка?

— Да.

— Настя? — Ответа на этот вопрос он ждал и боялся больше всего.

— Да.

Каждое «да» — как удар молотка по гвоздю. Спокойное, точное, без тени сожаления.

— Как? Через Борисовича?

Её не пришлось даже просить.

— Я увидела вас вместе на вечеринке в честь дня рождения компании. А Аркадий… я использовала его интерес ко мне.

— Но зачем? — спросил Александр. — Зачем тебе любовница для меня?!

— Чтобы ты никуда не делся, — сказала Аля просто, будто объясняла очевидное. — Ты начал отдаляться. Я чувствовала: тебе скучно, ты смотришь на других женщин. Ещё немного — и ты бы ушёл. Не к кому-то — просто ушёл. Сбежал бы от тоски, от пустоты. А я не могла этого допустить.

— И ты решила: пусть лучше изменяет, но остаётся?

— Я решила: пусть чувствует себя виноватым. Виноватый мужчина не уходит от больной жены. Это невозможно. Общество не простит. Он сам себе не простит. — Она чуть склонила голову, изучая его. — И я была права. Ты не ушёл. И даже не сознался. Ты изменял мне восемь месяцев — и молчал.

Она бросила ему это в лицо, как обвинение. И в другой день это сбило бы его с ног, заставило оправдываться, извиняться. Аля вывернула бы его вину в любую сторону, какая интересна ей.

Но не сегодня.

Саша просто смотрел на неё и не узнавал. Пять лет. Пять лет он жил с этой женщиной, спал рядом, ел её омлеты и пасту с грибами, грел её холодные руки — и не знал. Не видел. Не хотел видеть.

— Ты не настолько больна, как кажется, — сказал он.

— Нет, — усмехнулась она.

— Все твои приступы — ложь.

— Не все. Но однажды это сработало. И с тех пор работало безотказно.

— Пять лет?

— С тех пор, как мы поженились. — Она сделала паузу, словно наслаждаясь эффектом. — Болезнь — лучший поводок. Лучше денег, лучше секса, лучше детей. Больную жену нельзя бросить. Это аксиома.

Он подошёл к окну. Стоял спиной к женщине, которую пять лет называл женой, и смотрел на мокрый, серый двор. Дождь всё же пошёл. Мир за окном остался прежним.

62

— И что ты сделаешь? — спросила Аля за его спиной. Голос спокойный, почти любопытный. — Пойдёшь в полицию? В прессу? В суд? С чем? С коробкой старых вещей и рассказом бывшей? Ты — мужчина, который изменял больной жене. Я — женщина, которая молча страдала. Как ты думаешь, на чьей стороне