Читать книгу - "Там, где встречаются небо и море - Лина Казак"

— Пустяковая царапина, — говорю я, заставляя себя слабо улыбнуться, хотя паника уже впивается когтями мне в ребра. — Ты просто нежная малышка.

Не уверен, верит ли она мне.

Я протягиваю ей кожаные ножны от своего кинжала, чтобы она могла зажать их зубами. Мои пальцы скользят по ее ребрам, прежде чем я упираюсь ладонью ей в грудину.

Я ловлю ее потускневший голубой взгляд.

— Готова?

— Просто сделай это, — бормочет она, не выпуская кожу изо рта.

Я рывком выдергиваю стрелу из ее плоти и останавливаю кровь, сильно прижав ладонь к ране. Майя стонет от боли, по ее щекам текут слезы. Звук ее мучительного всхлипа словно что-то ломает внутри меня.

— Прости, мне так жаль, — шепчу я, прикрывая рану куском ткани. — Держи вот так. — Я прижимаю ее руку к ране. Мне не хочется оставлять ее — не так, не со слезами боли на щеках, — но нужно наполнить флягу.

Через несколько минут я возвращаюсь от ближайшего ручья и вливаю ей в рот воду, добавляя несколько ягод, найденных по пути.

Я накрываю ее руки своими поверх раны и прижимаю ее спиной к своей груди, удерживая, пока дыхание не выравнивается. Но даже тогда я не отпускаю ее. Если бы стрела попала в сердце…

Я был так близок к тому, чтобы потерять ее.

«Она не твоя, чтобы ее терять», — шепчет непрошеная мысль.

Я с трудом сглатываю, крепче обнимая ее.

Прямо сейчас — моя.

Прямо сейчас я должен ее защитить.

— Спасибо, — хрипит она. — Думаю, теперь я смогу себя исцелить.

Она закрывает глаза, хмурясь от напряжения. Тело ее напрягается, на лице отражается растерянность.

Она снова крепко зажмуривается, а затем резко распахивает глаза.

Она отстраняется от моей груди и, покачиваясь, садится; на ее лице читается паника.

— Что не так

— М-моя сила, — запинаясь, говорит она. — Я не могу использовать ее. Не понимаю, что происходит

Я цепенею.

Блядь. Проклятые Небеса. Чтоб их молнией сожгло.

Железо. Проклятое Небесами железо.

Я сжимаю кулаки, чтобы скрыть дрожь, затем встаю и иду к своему рюкзаку. Достав небольшую жестяную баночку с травяной смолой, я возвращаюсь обратно. Гнев бурлит во мне — тяжелый и жгучий, — перехватывая дыхание.

— Зевейр. Дыши, — цедит она, и я замечаю, что небо затянуло грозовыми тучами.

— Железо, — выдавливаю я. — Стрела была покрыта железом. Оно попало в кровь и подавляет твои способности. Вот почему ты не можешь исцелиться. Прикуси снова. — Я возвращаю кожаный кляп ей между зубов и наклоняю флягу, поливая рану.

Из глаз Майи катятся новые слезы, пока я забиваю рану смолой, и это зрелище ранит меня сильнее, чем следовало бы. Но мне уже все равно, что я должен или не должен чувствовать.

Я люблю ее.

Это так же несомненно, как Небеса, и так же бурно, как Гром.

Я люблю ее.

Новая волна ярости бьет в грудь при мысли о человеке, вонзившем в нее стрелу. О каждом Повстанце. Об их гребаном предводителе, что прячется в тени, сотрясая при этом королевства. Я убью их всех — одного за другим. Мучительно. Медленно. И даже это не искупит той боли, которую они ей причинили.

Я поправляю тунику Майи и несу ее к одеялу. Устроившись рядом, я убираю влажную прядь волос с ее лба.

— Спи, — шепчу я. — К утру железо выйдет из организма».

Но все же я не могу заставить себя отпустить ее.



Утро наступает, как всегда — светлое, полное надежд. Словно все хорошо и правильно, словно женщина, пленившая мое сердце, не получила тяжелого ранения. Всю ночь она стонала от боли.

Я почти не спал, боясь, что она перестанет дышать. Мысли нелепые, глупые, но, полагаю, таков уж я теперь. Безнадежно влюбленный в невесту собственного брата.

Я вытоптал тропинку, расхаживая взад-вперед и ожидая, когда она проснется; взгляд мой неотрывно прикован к ее смертельно бледному лицу.

Когда ее веки наконец дрогнули и приоткрылись, я в мгновение ока оказался рядом: помог ей сесть, спросил о самочувствии и, несмотря на то, что она поморщилась, вложил ей в губы полоску вяленого мяса.

— Попробуй. — Надежда, паника и страх леденят мне кровь.

Голубые глаза зажмуриваются на миг. На два, на три.

Страх в ее взгляде, когда она снова открывает глаза, пронзает мое сердце, словно шип.

Железо все еще в ее крови.

Я пытаюсь совладать с лицом, скрыть панику, перехватывающую дыхание. Достаю из ее сумки тунику и нижнюю рубаху — единственную сменную одежду. Она настороженно следит за мной, тяжело дыша, но не пытается меня остановить. Не настаивает на том, что справится сама.

Молча и бережно снимаю с нее окровавленные тунику и рубаху, отводя взгляд от серых повязок, туго стягивающих грудь. По ее рукам, спине и животу бегут мурашки; мои пальцы касаются нежной кожи, пока я помогаю ей облачиться в чистое.

— Спасибо, — шепчет она хриплым голосом.

Я не решаюсь заговорить, поэтому просто киваю.

Майя пытается встать, но ноги не держат ее. Она сильно качается, раскинув руки для равновесия, прежде чем я подхватываю и поддерживаю ее.

— Я понесу тебя, — бормочу я хрипло.

— Я могу идти сама, — настаивает она, хотя пальцы ее судорожно вцепились в мою рубаху.

Я не спорю — просто беру ее на руки. Мы направляемся на восток; она прильнула головой к моему плечу, обхватив меня руками за шею. У нее жар — на этот раз ее тело горячее моего.

Майя то проваливается в сон, то приходит в себя, утыкаясь лицом мне в грудь.

Не моя. Не моя. Не моя.

Сердце отказывается в это верить.



Я нес ее на руках все утро и весь день, но почти не чувствую боли в мышцах. Не тогда, когда смотрю на ее бледное лицо, на капельки пота, блестящие на лбу, на хрупкое тело, прислоненное к очередному дереву. До базы Арбинж с ее медиками и припасами — еще как минимум полторы недели пути.

— Нужно проверить рану. — Я приподнимаю край ее туники и чертыхаюсь. Края рваной раны воспалены — все гораздо хуже, чем вчера. Неужели повстанцы, помимо железа, использовали еще и яд?

— Может, завтра ко мне вернется сила?

Я стискиваю зубы.

— Подонки наверняка покрыли стрелу ядом дважды. А может, и трижды. Эффект не должен длиться так долго.

Если я когда-нибудь найду того, кто это сделал, он будет умолять о смерти.

Она