Читать книгу - "Горничная для двух Ли. Том 1 - Лика Русал"

Я глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя. Сердце всё ещё колотилось слишком быстро, пульсировало в вене на шее. Нужно было идти к себе, но я отчего‑то медлила.

Взгляд вновь скользнул к зеркалу. В нём отражалась я – бледная, с расширенными зрачками, с выбившейся из пучка прядью волос. Но теперь я смотрела на своё отражение с подозрением. Что, если в следующий раз оно покажет мне что‑то, чего я не захочу видеть? Что, если те искажения, те тени – не плод воображения?

Резко отвернувшись, я заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. Коридор казался длиннее, чем раньше, лампы мерцали, отбрасывая причудливые тени. Где‑то далеко хлопнула дверь. Пусто. Только тишина и полумрак.

«Хватит, – приказала я себе. – Ты никому не позволишь запугать себя. Ни этому взбалмошному богачу с его играми, ни странному гостю с голодным взглядом, ни этому дому с его тайнами».

Шаги стали увереннее. Я шла вперёд, считая повороты, запоминая расположение дверей. Особняк больше не казался убежищем – он превращался в лабиринт, где каждый уголок мог скрывать угрозу. Но я не собиралась прятаться.

Добравшись до своей комнаты, я толкнула дверь и вошла. Внутри было темно, только лунный свет пробивался сквозь тонкие занавески, рисуя на полу серебристые полосы. Я закрыла дверь на щеколду, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, обхватив колени руками.

В голове крутились слова Доёна: «Кто знает, какие тени прячутся в этих коридорах…»

Он что‑то знал…

Но вместе с этим что‑то подсказывало: младший Ли не станет действовать открыто. Ему нравилось наблюдать, дразнить, держать на расстоянии вытянутой руки – достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, но недостаточно, чтобы коснуться. Ли Доён явно хотел, чтобы я думала о нём, гадала, чего ждать в следующий раз.

Я закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание. В ушах всё ещё звучал его смех – лёгкий, насмешливый, почти издевательский. И в то же время в этом парне было что‑то завораживающее.

«Он играет, – напомнила я себе. – Обычные игры богатенького наследника с бедной служанкой».

Поднявшись, я подошла к окну и раздвинула занавески. Ночной сад раскинулся перед глазами: тёмные силуэты деревьев, серебристая дорожка гравия, тишина, нарушаемая лишь стрекотанием сверчков. Там, снаружи, мир казался нормальным. Реальным.

А внутри особняка правила менялись каждую ночь. И Доён, кажется, был одним из тех, кто их диктовал.

Я отвернулась от окна и направилась к кровати. Завтра настанет новый день. Новые улыбки, взгляды и загадки. Но сегодня… сегодня я просто хотела уснуть и забыть обо всём хотя бы на несколько часов.

***

Ночь накрыла особняк тяжёлым бархатным покрывалом, заглушив все звуки внешнего мира. Я спала – или, точнее, провалилась в странное пограничное состояние, когда сознание ещё цепляется за реальность, но уже скользит по краю сновидений. В этой зыбкой границе между явью и фантазией время теряет смысл, а пространство начинает искажаться, подобно отражению на водной глади.

В этом сне я шла по коридорам особняка – тем самым, что днём казались просторными и величественными, а теперь сузились, вытянулись, превратились в бесконечный лабиринт. Стены, отделанные тёмным деревом, словно дышали – едва заметно пульсировали. Я чётко знала: под полированной поверхностью скрывалось что‑то живое. Их текстура менялась: то становилась гладкой, как стекло, то покрывалась неровностями, напоминающими вены.

На мне была простая хлопковая пижама – лёгкая, с мелким цветочным узором, – и босые ступни ощущали холод паркета. Но этот холод не будил, не отрезвлял – он являлся частью сна, его неотъемлемой частью. Тени льнули к ногам, не пугая, а ласково приглашая идти дальше. Они скользили вдоль плинтусов, взбирались по стенам, собирались в углах, образуя причудливые узоры – то напоминающие ветви деревьев, то складывающиеся в лица, то превращающиеся в абстрактные спирали. Я смотрела на них без опаски. Ведь во сне ничто не способно навредить…

Где‑то вдали слышались звуки – негромкие, но отчётливые. То ли крики, то ли стоны, то ли шёпоты, сливающиеся в единый гул. Они также не вызывали страха. В любом сновидении всё воспринималось иначе: тревога растворялась в вязкой атмосфере, оставляя лишь странное, почти болезненное любопытство. Оно пульсировало в висках, отдавалось в кончиках пальцев, манило вперёд, обещая раскрыть какую‑то тайну.

Я шла, не выбирая пути – ноги сами несли меня, подчиняясь невидимой силе. Лампы вдоль стен горели тускло, их свет дрожал, мерцал, создавая иллюзию движения там, где его не было. Тени от бра шевелились, как живые, вытягивались, касались стен, сплетались в новые формы. Иногда замирали, и тогда казалось, что они смотрят на меня – внимательно, оценивающе. Без вражды, как на часть огромной живой картины.

Впереди, в конце очередного поворота, мелькнула тёмная фигура. Та самая, которую я мельком видела за дверью в ту ночь в западном крыле. Высокий силуэт, слишком прямой, слишком чёткий на фоне размытых очертаний коридора. Он не бежал, не спешил – просто двигался вперёд, зная, что я последую за ним. Шаги силуэта не издавали звуков, а тени вокруг фигуры не шевелились, словно застыв в вечном поклоне.

И я пошла. Шаг за шагом, всё глубже в лабиринт. Любопытство нарастало, но не как естественное чувство, а как навязанная извне необходимость. Оно давило на виски, заставляло сердце биться чаще, подталкивало вперёд, несмотря на то, что где‑то в глубине души шевелилось смутное предупреждение: «Остановись». Но сон не оставлял выбора. Моё дыхание участилось, ладони вспотели, а в горле пересохло, будто я шла уже много часов.

Коридоры менялись. То сужались так, что плечи почти касались стен, то расширялись, открывая вид на залы с высокими потолками, где в воздухе висела пыль, подсвеченная лунным светом из высоких окон. Картины на стенах шевелились: лица на портретах поворачивали головы, следя за мной, губы дрожали, но звуков не было. Только шёпот теней, скользящих по полу, да далёкий звон, напоминающий звук разбивающегося стекла.

Каждый поворот открывал новые видения: то зеркало, в котором моё отражение улыбалось мне слишком широко, то дверь, за которой слышался чей‑то смех, то окно, за которым вместо ночного сада виднелось бурлящее море. Но я не останавливалась – фигура впереди манила, и я следовала за ней, теряя ощущение времени и пространства.

Вдруг странный силуэт замедлился. А после и вовсе остановился перед обычной на вид дверью – тёмное дерево, простая латунная ручка, никаких украшений. Ничего примечательного. Но от неё исходило ощущение… важности. Будто за этой дверью скрывалось