Читать книгу - "Изаура и Алваро - Бернарду Жуакин да Силва Гимарайнш"

— Это ты говоришь мне? — Его голос задрожал.

— Тебе, тебе, кому же еще?

— Ты не шутишь? — Леонсио никак не мог осознать подобное поведение девушки.

— Нет, не шучу, я люблю тебя, мой милый. — Изаура потянулась губами к губам опешившего хозяина.

— Я тоже люблю тебя, Изаура, — искренне проговорил он.

— Мой любимый... Алваро...

— Что?!! Что ты сказала?!! — вскричал Леонсио. От этого крика Изаура очнулась, как бы проснулась после сказочного волшебного сна. Она испуганно посмотрела на Леонсио, замахала руками, неловко попятилась и, закатив глаза, стала медленно оседать. Девушка лишилась чувств, и Леонсио едва успел подхватить ее.

— Ах вот ты как! Вздумала издеваться надо мной? «Мой любимый Алваро!..» Ты же знаешь, что я до беспамятства люблю тебя, что у меня никого больше нет на целом свете... И так глумиться надо мной? Что ж, я покажу тебе, ты будешь знать... — прошипел он, согнувшись над Изаурой. И вдруг крикнул неизвестно кому: — Эй, привяжите ее к позорному столбу, закуйте в железо, бейте плетьми! Пусть она изжарится на палящем солнце! Я хочу, чтобы эта лживая рабыня начала завидовать мертвым!

Леонсио плакал... Плакал от отчаяния и безысходности...

Глава 92

Изауру принесли в бессознательном состоянии. Так было проще экзекуторам, так было легче и самой несчастной жертве. Обычно когда провинившегося раба приговаривали к столбу, тащить его туда было сущим мучением для двух надсмотрщиков, приставленных к этому орудию наказания, точнее — пытки. Страшнее столба были только плети, приговоренный к которым от ужаса терял волю и шел к страшному бревну как сомнамбула. Осужденные же скорым на суд хозяином к стоянию у столба в страхе перед предстоящим бились, сопротивлялись, так что надсмотрщики и жертва добирались туда взмокшими от пота, а то и крови жертвы.

С Изаурой все было гораздо легче. Два дюжих надсмотрщика под присмотром Андре за руки и за ноги притащили невесомое тело девушки к месту наказания. Это была круглая площадка, посыпанная песком, в центре которой было врыто бревно из ствола молодого кедра. Высотой в два человеческих роста, а толщиной с бедро мужчины, оно так высохло за долгие годы под лучами солнца, что, казалось, звенело при ударе по нему. На высоте плеч и щиколоток человека в столбе были выбраны две кольцевые канавки, в которых вращались кованые обручи с проушинами. В них крепились концы четырех тяжелых цепей — двух ручных и двух ножных, подобранных по длине так, что прикованный к ним человек мог свободно, насколько позволяли его силы и вес оков, двигаться вокруг столба, стоять, сидеть и даже лежать, но все это в пределах определенного круга. Границы этого круга определялись краями теней от деревьев в любое время жаркого дня.

Таким образом, основными орудиями пытки у столба наказаний были: солнце, жажда и стыд. Безжалостное солнце было неуправляемым. Пытка же жаждой зависела от настроения и отношения к наказанному дежурного надсмотрщика. Он мог дать или не дать воды. Мог отогнать или посмотреть сквозь пальцы на сочувствующих рабов, подносящих жертве напиться или что-нибудь поесть— еда тоже была инструментом наказания. Что касается стыда, то его не испытывал почти никто из наказанных, так как быть прикованным к столбу было не намного позорнее, чем быть вообще рабом, разве что оковы были материальными.

Срок наказания определялся судьей-хозяином, но никогда не превышал двух суток. Именно столько мог выдержать самый крепкий раб под палящим солнцем. На третьи, как правило, жертва получала солнечный удар, или выходила из строя надолго, или погибала, как случалось уже дважды, после чего и определилась высшая мера.

Изауре предстояло как женщине выдержать сутки. Поскольку ее принесли и заковали вечером, ей нужно было продержаться ночь и целый день. Когда надсмотрщики положили бесчувственное тело около столба, раскалившийся за день песок был еще горячим, но не настолько, чтобы обжечь нежную кожу девушки.

— Ты займись руками, — велел одному из них Андре. — А ты ногами, — получил указание другой.

— Господин управляющий, — поднял голову первый надсмотрщик, — у нее такие тонкие кисти, что наручники соскальзывают. У нас же нет детских кандалов?

— Ты пошути у меня! — пригрозил Андре. — Ничего, эта барышня никуда не денется, ноги-то окольцованы надежно. А если она вздумает освободить свои белые ручки — раскрасьте ей их плеткой, это не помешает.

Надсмотрщики угодливо хохотнули и встали с колен, отряхивая налипший песок. Один из них ушел с Андре, а другой, дежурящий первую половину ночи, забрался в гамак, защищенный москитной сеткой, достал заветную бутылку и приготовился скучать... или веселиться, смотря как поведет себя жертва. Но поскольку она не подавала признаков жизни, он, приложившись к бутылке раз пять и выкурив сигару, захрапел.

Через некоторое время от кустов в противоположном конце площадки отделились две тени, которые, выйдя в освещенный луной песчаный круг, оказались Мигелом и Жануарией. Мигел бросился было к лежащей дочери, но спутница остановила его предостерегающим жестом. Она выразительно показала на Изауру, на свои губы, потом на охранника и свои уши. Мигел понял и замер, вернувшись снова в тень кустов, откуда и наблюдал за дальнейшим.

Жануария неслышно подкралась к гамаку надсмотрщика, несколько мгновений постояла около него, подняв лицо к сияющей луне. Это был ее час — час колдуньи. Мигел из своего укрытия видел ее руки, висящие вдоль тела, блеск белков широко раскрытых глаз, казалось впитывающих таинственную силу ночного светила. Ему стало даже немного не по себе. Затем негритянка подняла руки и сделала несколько неуловимых, быстрых движений над лицом спящего. От этого его прерывистый храп перешел в ровное, глубокое дыхание, а руки и ноги расслабленно вытянулись в гамаке. Жануария вытащила пробку из бутылки, торчащей из кармана охранника, и влила в нее несколько капель из маленького флакончика, припасенного в одном из многочисленных кармашков своего фартука. Потом она откинула москитную сетку с лица охранника и спокойно направилась к столбу, подозвав Мигела.

— Все, теперь с полчаса не очнется, так что мы можем спокойно заняться нашей бедняжкой,— почти в полный голос сказала она удивленному Мигелу.

— А когда очнется? — спросил тот.

— А когда очнется, его рожа будет гореть от укусов, а нутро — от жажды. Хлебнет из бутылки и уже не очухается до самого утра, так что и сменщика не пойдет звать. Ладно, черт с ним! — сказала она. —