Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

копаться, потому что абсолютно все указывает на то, что его в эту трясину засасывает. Что гребаные качели раскачивает все выше, и, похоже, если что, случится не кораблекрушение, а просто сразу конец света.

Потому что все тут просто: человеку нужен человек. Он всегда это знал – чувствовал, как чувствует каждый, появившийся на этот свет. С младенчества. Поначалу потребность в тепле ощущалась на уровне базовых рефлексов, затем – каждой клеточкой неокрепших детских нервов, а после оформилась в болезненное понимание: он не такой, он виноват, вот и не заслужил. Сначала на каком-то интуитивном уровне почувствовал, а после четко осознал, что привязываться и любить нельзя, потому что рано или поздно он все равно останется один: отберет кто или сами откажутся. Как с семьей, как с малой, как с теми единицами, которым открыл дверь, как… Это осознание неизбежности расставания, щекочущее нервы предчувствие утраты снова и снова порождает страхи. Они живут внутри и здравствуют. Когда вокруг никого, он напоминает самому себе более или менее нормального представителя социума. Но стоит подпустить человека на расстояние ближе расстояния вытянутой руки, и душу начинают оплетать извилистые щупальца. Они стягивают сердце удавкой, выжигают затеплившуюся надежду и заставляют действовать на опережение – и он вновь захлопывается в собственном коконе, отталкивая от себя всех, кому неймется проверить его пределы. Открыться не может, не в состоянии переступить через себя. На нем клеймо, социальную стигматизацию не отменяли.

Круг замыкается.

Страх привязанности и последующей потери сильнее страха чужого неприятия. В его жизни все всегда кончается одинаково – потерей. Всегда. В первый раз так вообще – кончилось, толком не успев начаться. Абсолютный рекорд скорости, в этой жизни сие «достижение» не побить уже никому. Интересно, как там те, кто помог ему его поставить?

Нет. Неинтересно.

Подскочив с дивана, Егор схватил с рабочего стола пачку и отправился на балкон перекурить. Затянутая туманом, раскалывающаяся голова не собиралась рождать ответы на заданные себе вопросы. Вернулся в квартиру, схватил тощий альбом с фотографиями пятнадцатилетней, а то и двадцатилетней давности и вновь упал в тот же, еще не успевший остыть угол.

Хватит! Пора разлепить глаза. Прямо перед ним – взрослый человек, а он все еще цепляется за то время как утопающий за соломинку. Все еще видит пухлые щечки, поднимает из недр памяти прошлое, ведь возвращаться в тот отрезок приятно. Раскопками занимается. Отказывается увидеть в ней кого-то другого.

Карточка: Ульяна смотрит в камеру, надувшись как мышь на крупу, а он, стоя чуть сзади, с самым невинным видом ставит ей рожки и ухмыляется. Наверное, тут ей лет около восьми, а ему, значит, четырнадцать.

Карточка: площадка, Ульяна на ржавых железных качелях, которые уже давно заменили, а он рядом, с какой-то обреченностью в позе их раскачивает. Она жмурится, а он под ноги смотрит, скучает, смахивает на Пьеро в своем любимом растянутом свитере. Носил, пока свободный пуловер не начал походить на водолазку. Осень. Пять и одиннадцать?

Как раз на третьей она скачет по его комнате, наверняка под Queen или A-HA, ну, может, под «Депешов»[94], а он сидит в кресле по-турецки, намеренно закрывшись от объектива развернутым журналом с Кипеловым[95] на обложке. Тоже, наверное, восемь ей тут, не больше.

На четвертой оба торчат на скамейке у подъезда, довольно близко. Оба со скрещенными на груди руками и перекинутыми одна на другую ногами, зеркалят друг друга. Оба исподлобья наблюдают за фотографом. Здесь у малой уже челка в глаза и каре до подбородка, о котором она сто раз пожалела, хотя ей шло. Десять и шестнадцать.

На пятой, чуть смазанной, она угорает до слез – похоже, что над ним. Потому что у него самого вид при этом такой кислый, будто белены объелся, и похож он на мокрого нахохлившегося воробья. Девять?

Пять карточек. Все фото сделаны отцом. Со стороны посмотришь – и впрямь не разлей вода… Это со стороны.

За прошедшие годы она изменилась, пусть и цепляешься за привычное, и убеждаешь себя, что вовсе нет. Вот так возьми в вытянутую руку любую из этих фотографий, посади человека перед собой и сравни. Что совершенно точно осталось неизменным, так это щеки. Косички сменили волны и хвосты, подбородок стал острее, губы – очерченнее, чуть пухлее, оттенок кожи ушел в фарфор, или это пленка искажает тон; румянец бледнее, цвет глаз на этом фоне будто ярче, а сам взгляд – глубже, куда осмысленнее. Если говорить о внешности, опуская очевидные любому слепцу моменты, то здесь кроется основное отличие. Раньше искрящийся лукавством и любопытством, сейчас ее взгляд стал внимательным, если не пронзительным, и лишь иногда в нем вспыхивают знакомые ему искорки. Вспомнилось, как шли от базы к «Академической» и перформанс у метро, вопрос о родителях и ее: «Ты не один». Вспомнилось, как уговаривала парня слезть с моста и как перепугалась, услышав про «последнюю осень». Вспомнилась сигарета в дрожащих тонких пальцах. Как вчера вклинилась между ним и Стрижом, пытаясь не допустить смертоубийства и ведя диалог одним взглядом, что сообщал о миллионе вопросов лично к нему. Когда-то за ней присматривал он, а сейчас ощущение такое, что она сама за кем хочешь присмотрит, если потребуется.

Изменилось поведение, исчез высоко вздернутый нос. Ульяна стала куда сдержаннее в выражении собственных эмоций, ступает по лезвию на мягких лапах, балансируя, как Коржик на тонких ветвях каштана. Ни одного пустого вопроса за все это время он от нее не услышал. «Что ты там исполнял?» не считается. Рядом с ней спокойно и уютно, уходит тревога и хаос, и на смену им приходят умиротворение и какая-никакая, а гармония. Вряд ли малая осознает, но она излучает эту ауру, молчаливо и тактично предлагая ей довериться. Егор не помнит, создавала ли она в нем то же ощущение тогда, но сейчас оно чувствуется очень остро. И при всем при этом ей удалось сохранить черты, которые у него всегда были в почете: смелость, открытость новому, легкость на подъем. Никуда не делись ее черти, провокатор в ней все еще живет и здравствует, несмотря на годы и годы хождения по струнке под мамину дудку.

Так и кто? Кто она ему сейчас?

Гитара сегодня в руки не дается, стонет, а не поет, словно жалобно требуя: «Лапы прочь, пьянь подзаборная! Протрезвей!» На мутную голову тяжко, со скрипом соображается. На тяжелую голову пытаться себя слушать, прослеживать ход мыслей – пытка. Ему сейчас надо не в себе копаться и не инструмент мучить – это два абсолютно бестолковых занятия. Все, что ему сейчас нужно, – стакан воды с какой-нибудь шипучкой, чтобы