Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

сердце согласился. Андрюха был так искренне рад – рад вернуться в прошлое… Ты ощущал его восторг морозным узором по шкуре, волосами дыбом, мозгом костей ощущал. Его буквально распирало от эмоций, чувств этих внезапных, таких для тебя нелогичных, необъяснимых и неуместных. Вы обменялись номерами – ты сбросил его звонок – и обо всем договорились. Это ты помнишь и слово сдержишь. Потом заблокируешь.

Ульяна. Помнишь. Свет во тьме.

Что еще помнишь? Что от идеи об afterparty отмахнулся, наплетя им всем, что едешь домой. Выперся на улицу, в попытке заблудиться свернул за угол, но дал слабину и забрел в первый попавшийся на пути бар. Не любишь ты последнее время бары: доперло, что хаос, пьяный гогот, мельтешение незнакомых лиц и чужие руки от себя не спасают. Но в Москве магазинам давно запрещено продавать алкоголь по ночам. А так бы купил что покрепче в ближайшем круглосуточном и заправил внутрь, не отходя от кассы. Не любишь ты последнее время бары: потому что в Москве людям давно запрещено курить в общественных местах. А виски без сигареты – все равно что детское шампанское: пьешь, не в силах избавиться от ощущения форменного надувательства. Все равно что в Альпах в противогазе, что японская жратва без васаби, что секс ради секса. Фигня.

Бар.

Дальше уже совсем труба, черная дыра безвременья, все какими-то мазками и пятнами. Молоко, кисель, кадры… Вопли, воткнутые в ключицу железные вилки, ошпаренные кипятком руки; выпученные глаза командиров, раздраженные крики ожесточенных, обиженных мам, их перекошенные рожи, их всемогущество и вседозволенность, их ярость против твоей – бессильной. Темная вонючая подсобка, крысы, часами сидишь не смыкая глаз, боишься спать – вдруг сожрут. Ненавидишь. Всем своим маленьким сердцем. Если оно, конечно, у тебя есть. Ты виноват и не имеешь права на другое к себе отношение, но ненавидишь все равно. «Выродок! Хайуан![89]» Их мнение на твой счет насобачился принимать с пустыми сухими глазами.

…Какие-то люди, бабы, шабаш, грохот, карусель, отбойные молотки, «вертолет», тошнота, хватит.

Заднее сиденье, холодное стекло окна как точка опоры.

Дом. Корж.

Кругом Корж: под ногами, в ногах, на ногах, хвостом по пятам, на голове, на груди, на балконе, снова на голове. Везде. У миски на кухне в терпеливом ожидании, когда дадут пожрать. Орет. Сухие горошины корма по столу, по полу – днем уберешь. Светает. Наушники заели. «Атлантида».

Коробка с пыльных антресолей, как не грохнулся, пока доставал, – неизвестно. Как ты о ней вспомнил – неизвестно. Зачем она тебе, почему – неизвестно. Просто хотел убедиться, что она реальна, что она все еще есть, не приснилась тебе, что эта жизнь не приснилась тебе. Там, в ней, хранятся свидетельства любви.

К черту коробку.

Рассвет. Постель. Падаешь. Корж. Пустота.

Полдень. Трещит голова, во рту – такое ощущение – сотня котов нагадила. Но Корж хранит самый невинный, невозмутимый вид. Осуждает тебя. «Это не я, сам виноват. Ну и рожа, боги, без слез не взглянешь!» Душ, горячий, холодный, горячий, холодный. Ледяной. Коробка. Коробку страшно открывать. Не открываешь.

Понедельник. Кофе. Перфоратор в висках.

Ты зачем еще живой? Весьма опрометчиво с твоей стороны.

* * *

Кофе давно остыл, взгляд пытался сфокусироваться на буквах, а мозг – осознать написанное. Оказывается, он вчера, точнее уже сегодня, вел активную общественную жизнь: успел послать на хрен всех, до кого дотянулся. Причем за смыслы отправленного даже не стыдно, стыдно за ошибки и заплетающийся язык.

Вот пламенный привет Стрижу комментарием к его предрассветному: «Что у тебя с ней?» Ответ лаконичен до неприличия, видно, по сенсорной клавиатуре уже совсем не попадал – три ржущих до синих слез желтые рожи и следом «фак». И ведь не лень было искать нужные иконки в этой бесконечной помойке смайлов. С кем «с ней»-то? В три ночи явно получше соображал, о ком Вадик толкует, а в полдень идей в башке примерно ноль. Одна.

Не, Стриж, что, серьезно? Чердак потек?

Вот тут они с бухим Игорьком сцепились: от него тридцать текстовых вперемежку с голосовыми с требованием немедленно приехать на тусовку и нажраться за компанию какой-то шмали, в ответ – единственное пятисекундное о том, как все задрало. Невнятное бурчание. Можно не извиняться, хотя…

Вот черновик сообщения Алисе: «Не знаешь, на что подпис». Не отправлено – хоть на что-то мозгов хватило. Остальные его сообщения человеку редкой открытости – на грани, а может, и за гранью дозволенного. Написать, извиниться.

Анька в игноре. «Тут Игорь на тебя наябедничал».

«Все ок?»

«Ты где?»

«Я же вижу, что ты прочел!»

«Егор!!!»

Три вызова, видимо, все сброшены, потому что никаких разговоров с Анькой он не помнит, хоть убей.

Да, сброшены. Позвонить, извиниться.

Удивительно, что до Андрюхи не добрался. Впрочем, если еще раз попытаться осознать, что это было, можно проследить некую закономерность: это он им всем понадобился, не они ему. Дрону, к счастью, не понадобился, ибо что в своей разгоревшейся агонии он мог бы наговорить ничего не подозревающему бывшему дружку, страшно представить. Самое безобидное звучало бы так: «Какого лешего ты как снег на голову мне свалился, а? Я полжизни потратил на то, чтобы тебя забыть!»

А ведь случилось и хорошее, точно случилось. Вчера они с группой офигенно отработали, выше всех, самых смелых, ожиданий, сами себя переплюнули. Возможно, те три года, что его с ними не было, что-то такое группа и вытворяла, но последние два – абсолютно точно нет, нигде, ни разу. Олег неожиданно для всех показал высший пилотаж – не придраться, даже если очень сильно захочешь. Что конкретно перевернуло сознание этого парня в последние несколько недель, какие именно слова или поступки на него подействовали, Егору неведомо. Но что бы это ни было, результат на выходе превзошел голубые мечты: Соболев вчера словил волну и шикарно вписался. Понятное дело, удачно отыгранный концерт не гарантирует, что назавтра Олежку в очередной раз не клюнет жареный петух, но тут уж… Все равно уходить, так хоть с относительно спокойным сердцем.

«Или остаться?..»

Может. Может, и впрямь не рубить сплеча, повременить. Время покажет.

Взгляд вновь упал на побитую жизнью пыльную картонную коробку, брошенную ночью у входа на кухню. Она с ним уже час играла в гляделки. Что там, Егор по-прежнему прекрасно помнил, хотя последний раз видел ее в глаза два года назад, когда приводил квартиру в порядок после трехлетнего коматоза, о котором как раз вспомнить совершенно нечего, да и не хочется. Детство – вот что там. Отрочество и юность. Любимые мамины браслеты и Fendi "Theorema" – парфюм, которому она не изменяла лет пятнадцать. Ее тетрадь с рецептами пирогов, часы отца, вставшие в день их гибели. «Зенит» и Canon. С десяток снятых со стен фоторамок, литература