Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

Надежда, стряхивая с себя ладони, что придерживали ее за плечи. – Пустите к дочке!

– Женщина, послу…

– Нет, это вы послушайте! – закричала она во всю мощь, на какую нашла в себе сил. – Там моя дочь! Это ее… Ее… – «Господи!» – Я знаю этого мальчика! Пустите немедленно!

– Да отпусти ты, – угрюмо буркнул кто-то, – пусть идет…

В следующее мгновение пара мужских рук подхватила ее под локти и помогла подняться с земли. Глаза вперились в картину, что открылась ей, стоило смениться ракурсу, и Надя ощутила, как вновь теряет только-только начавшую устанавливаться связь со своей новой беспросветной реальностью.

Обзор частично загораживали спины повысыпавших на проезжую часть людей. Автомобилисты аккуратно огибали место аварии, притормаживая, чтобы поглазеть на происшествие. В центре перекрестка по диагонали развернуло древнюю иномарку. За людскими фигурами мало что удавалось рассмотреть, но внушительная вмятина на попадавшем в поле зрения крыле говорила сама за себя… А еще, кажется, бампер болтался буквально на соплях. Сам же водитель заперся внутри: к этой мысли приводила толпа разъяренных матерящихся мужчин, что обступила машину со всех сторон. Они там собирались чинить самосуд…

Чуть ближе к пешеходному переходу, на котором Надя видела Ульяну за мгновения до провала во тьму, валялся мотоцикл. Переднее колесо развороченной «Ямахи» смотрело ввысь, а от задней части толком не осталось ничего – задняя напоминала искореженный кусок металла, крошево из пластика и железа в луже какой-то выделяющейся тоном даже на фоне мокрого асфальта жидкости. Что это? Бензин?.. Или… кровь?.. Мятая серебристая выхлопная труба, отлетев, сиротливо поблескивала у тротуара. Дорогу усеивали осколки и обломки, а чуть поодаль валялось нечто похожее на черный шар. Прищурившись, Надя осознала: шлем. Егор то ли не успел вернуть его на голову перед тем, как… как рвануть наперерез, то ли защита слетела уже во время столкновения.

Еле удержалась на ногах-нитках. С каждой секундой становилось дурнее и дурнее. Трясущаяся ладонь дотянулась до рта и его зажала, глаза жмурились, отказываясь видеть и верить увиденному. Голову мотало из стороны в сторону в упрямом отрицании, а мозг не желал принимать.

Но самое страшное… Самое страшное находилось от нее буквально в десятке метров, на встречной, и ей не разглядеть. Происходящее у зебры не позволяла увидеть толпа людей, плотным кольцом обступившая ее дочь и того, над кем она безудержно рыдала.

Пространство вновь тонуло в молоке. Где-то далеко визжали сирены, изображения слоились и расходились, вокруг раздавались голоса – много голосов на все лады, – и все их глушил безутешный плач.

Тело дернулось вперед. Неосознанно потянулась в карман пальто дрожащая рука. Нащупала телефон… Глаза пытались рассмотреть наплывающие друг на друга имена, пальцы тыкались в строчки фактически на ощупь, уши слушали долгие гудки. Снова и снова.

– Алле… Зоечка… – и рыдания, прорвав дамбу, хлынули наружу. – Слава богу! Зоечка… У нас огромное несчастье… Тут мальчик… Зоечка… Моей Улечки мальчик… Зоя, он… Скорые уже едут… Не знаю… Зоечка, я ничего не знаю, там куча людей… Там авария… Он ее… Он Улечку мою заслонил, а сам… Не знаю! Одни говорят, что все. Другие – что есть пульс… Зоечка, милая, сделай что-нибудь! Я тебя умоляю! Что-нибудь! Контакты, может, какие-то у тебя… Связи наверняка… Пусть к тебе везут… Позвони кому-нибудь! Умоляю… Егор! Чернов! Отчество?.. Артемович. Тридцать… Наша улица… Это у нас случилось, здесь! Зоя, прошу! Что-нибудь!

На что надеяться? Налитая раскаленным свинцом голова понимала, что даже главврачи столичных больниц не всесильны. Но не обратиться в этот жуткий час к своей дорогой Зое, не предпринять хоть что-то? Как? Истошные крики дочери не прекращались, казалось, ни на секунду, выворачивали наизнанку, и, высвободившись из поддерживающих ее под локти рук, Надя сделала шаг на проезжую часть. Кое-как заставляя себя волочить ноги, вслепую следуя на голос, медленно сокращала расстояние.

Она не хотела… Не хотела, чтобы все обернулось так. Все, чего она желала, – уберечь. И только! Она пыталась спасти!

Три жертвы. Выстланная благими намерениями дорога закончилась на этом перекрестке. Она… Виновата… В уже хоженую воду в тот вечер ее завел сам дьявол. Она же видела глаза. Видела лихорадку и угасание в долгом пробирающем взгляде. Все видела и растворила память в алкоголе. Все осознавала, но заткнула совести рот. И бог ее покарал. За взятый на душу грех она заплатит собственной дочерью, а век свой будет доживать, терзаемая чувством чудовищной вины. Нет у нее оправданий.

Ульяна не простит.

– Пустите меня… Там моя дочь… Пропустите!

Себя не слышала: то ли шептала, то ли кричала. Не чувствуя земли под одеревенелыми ногами, молясь небу и вою сирен, ступала в образовавшееся пространство. Гул голосов стих, и остался лишь безудержный плач, что, резонируя от людей, столбов и автобусной остановки, отражался эхом в каждом уголке истерзанной души. Невозможно смотреть.

Но она смотрела, спрашивая себя, почему живет.

На скрюченную хрупкую фигурку. Сотрясающиеся плечи. Опухшее, красное, искаженное болью лицо. На то, как цеплялись за шнурок на его шее испачканные кровью дрожащие пальцы, на растерянные лица окружающих. На чужие протянутые к дочке ладони. На недвижимое тело, руки, ноги, темную воду у затылка. Кто-то отвернулся, кто-то нет… Не нашлось сил поднять глаза к его лицу: страх перед застывшим взглядом смерти лишил остатков воли. Онемевшие губы шевелились в беззвучной мольбе, а в черепной коробке рвались снаряды фраз.

«„Вам не приходило в голову… что я могу любить?.. Вашу дочь?“»

«„Ты? Ты не можешь“».

«„Ненавижу!“»

Она – убийца.

– Егор!!! Сделайте же хоть что-нибудь!

– Уля… Ульяна… Улечка…

Голос дрожал и хрипел, ходящие ходуном руки касались вздрагивающих плеч, но Уля, захлебываясь в своем горе, на нее не реагировала.

– Не можем оттащить, не дается, – устало сообщил кто-то в спину. – Вы бы, мамаша, забрали ее отсюда, никакая нервная система такое не выдержит… Девочка вот-вот головой тронется.

– Улечка… Улечка, вставай… Пожалуйста…

Не поняла, как в одно мгновение все изменилось. В какой момент сжавшаяся в крохотный комочек дочь стряхнула с плеч ее руки и взлетела с колен на ноги? В какой момент обезумевший взгляд прострелил сердце навылет? Когда умерла?

– Отойди! Не трогай меня! Не смей меня касаться! Я тебя ненавижу… Ненавижу! Ненавижу тебя!

Крик, разнесшийся над людскими головами, заставил замолчать голоса. Теперь на нее смотрели со всех сторон сразу: недоуменно, осуждающе, предостерегающе. Кто-то зашептался за спиной, без стеснения давая оценку только-только услышанному.

«Пожалуйста, Ульяна…»

Поздно. Это страшное пламя в Улином взгляде больше не погаснет, гореть в нем теперь вечно. Уготованный Надежде ад разверзся в глазах самого родного человека.

– Ульяна… Пожалуйста… Уля, попытайся успокоиться… – зашептала Надя, стараясь держать себя в руках и звучать мягко, пусть внутри грохотали ужасающие взрывы. – Зоечка поможет, она сделает, что сможет, – сама не верила в слетающие с онемевших губ слова. – Все образу…

В размытую реальность громом