Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

А потом… Потом она сошла с ума. Нет у нее больше ее мира – стерт мельтешением крыльев голубиной стаи. Обратился грудой обломков, жженой землей, трухой да пылью. Перед внутренним взором застыли мокрый асфальт, любимое лицо, длинные сомкнутые ресницы и кровь в волосах. И выуженная из-под ворота футболки не уберегшая его подвеска. На кончиках пальцев осталось фантомное тепло его кожи, а в ноздрях – ее запах. Уши до сих пор слышат чужие восклицания, и горестные вздохи, и угасающий стук сердца. Вой сирен. Скованная животным ужасом душа непрестанно призывает его ангела-хранителя. Губы неустанно шепчут спутанную молитву, живот крутит, в голове крепнет понимание, что не останется в этом доме ни минуты. Дома у нее теперь тоже нет, а расстрелянное сердце больше не бьется.

«„Что должен испытывать любящий человек? Какие это чувства? Что у него внутри? Ты знаешь?“»

Рыдания рвутся в равнодушную, слепоглухонемую пустоту.

Все ждала от него слов. Сомневалась все, хотела понять, что живет у него внутри, какие это чувства. Не могла простить за глухое молчание, за то, что оставил. Дважды. Дождалась – он все сказал. Делом.

И от того, как сказал, так больно, просто невмоготу. Прокричал. Оглушил. Вколотил в сознание навечно, вырезав «слова» на сердце. По живому. Пытка невыносима, но за истонченную нить потерявшей всякий смысл жизни придется держаться, иначе его жертва окажется напрасной.

Баб Нюра верит, что он сильный, что выкарабкается. Что ему есть ради кого бороться. И губы безмолвно шепчут мольбы. Слова в них все неправильные, таких молитв не существует в природе, ни в одном молитвослове таких не найдется. Но их диктует ей сердце, и они не замолкают ни на секунду. Она никогда ни о чем всерьез не просила Небо, но теперь просит и готова отдать взамен все, что у нее есть. Если за все надо платить, она готова заплатить. Пусть жизнь их разведет, пусть его руки сомкнутся не на ее плечах, пусть губы коснутся не ее лба. Пусть не ей он усмехается и гитаре пусть учит не ее. Лишь бы мог обнимать, касаться и усмехаться. Лишь бы продолжил смотреть на мир глазами цвета лондонского топаза из-под вороха густых ресниц.

Звука шагов уши не различили.

– Уля…

Разлепила опухшие веки и отрешенно уставилась на ту, чьими стараниями дважды осталась без родной души. Баб Нюра ни словом не обмолвилась о том, что именно ее мать наговорила Егору, но, надо думать, невообразимо страшное что-то, раз двое, видевших его впоследствии, говорили о «жести» и о том, что узрели перед собой «мертвеца».

– Как ты себя чувствуешь?.. – встав над кроватью, робко поинтересовалась «мама».

«Уходи… Видеть тебя не хочу…»

В лицо, выражающее сейчас неприкрытое беспокойство, хотелось вцепиться когтями. И, может, тем и кончилось бы, будь в Ульяне хоть капля сил. Хоть с кровати подняться. Не было их. И языком ворочать – тоже. Поскребла по углам, однако не нашла в себе энергии на ответ. Растекающаяся горячей тягучей смолой ненависть искала и не находила пути выхода. Внутри сотрясалось и обрушалось, рвалось вон, но повторить собственной матери выплюнутое на улице – нет, не могла. Пусть читает по глазам. Пусть видит в них укор и презрение. Омерзение. При одном взгляде на маму все эти чувства вновь взметнулись и наверняка сочились наружу вместе с водой. А в голове снова загрохотало канонадой вопросов. Как она могла? Как посмела? Кто дал ей право решать за других? За двоих! Кем она себя возомнила? Господом Богом? Довольна теперь, как обернулось? Довольна?!

Свернувшийся теплым клубком у ее живота Коржик повел ушами, поднял морду и издал долгий утробный рык, трактовать который следовало однозначно: «Не приближайся». Вместо нее все сказал.

– Уля… – спрятав глаза, пробормотала мать. – Зоя звонила минут двадцать назад.

Печать трагизма, проступившая на мертвенно-бледном лице, запустила сердце, и оно забилось в сдавленные ребра с остервенением пытающегося вырваться из капкана умирающего зверя. При чем тут Зоя Павловна? В мозгу вспыхивали обрывки фраз, что умудрились прорваться сквозь безумие и достичь сознания, прежде чем Ульяну выключило. «Зоечка поможет. Сделает, что сможет». Чем она может помочь?!

Присев на край кровати, мама коснулась кисти и, не получив никакой реакции, сжала сильнее. Мамин жалкий вид, ее осторожные, выверенные действия, виноватое выражение лица, блестящие глаза, выбранный тон погружали в состояние летаргии. Грудная клетка застыла, и сердце болезненно сжалось в ожидании удара хлыстом правды.

– Его довезли. До больницы его довезли… – ком в горле протолкнула – слышно было. – Но… Уля…

Казалось, бояться еще сильнее невозможно. Возможно! Закованная в ледяные цепи страха душа вопила: «Что „но“? Что?!»

Мама вдохнула – так, словно пыталась вобрать в легкие весь воздух этой комнаты, прежде чем выдохнуть его вместе с одной ей известным «но». И пока длился этот бесконечный вдох, Уля чувствовала, как погибает. Приподнявшись на локтях, не мигая, застыв изнутри, смотрела на рот в ожидании, когда губы разомкнутся. И они разомкнулись.

– Довезли, докуда успели, – рассматривая собственные колени, прошептала мать. – К сожалению, это не Зоина больница, отсюда далеко, но тамошнее руководство она знает и на св…

– Мама! Говори! – не выдерживая пытки неизвестностью, вскричала Ульяна.

Коржик, громких звуков на дух не переносящий, жалобно мяукнув, вдруг подобрался поближе и протиснулся под Улину руку. Вид он имел взъерошенный и побитый, Ульяна ребрами чувствовала, как трясется тщедушное тельце. В этой комнате находились двое обреченных на казнь и один инквизитор. Бедный Корж… Тоже все чувствует.

– Прооперировали, только закончили, – заторопилась мама, по-прежнему пряча взгляд. – «Живой…» – По словам Зои, четыре часа… собирали. – «Господи…» – Но… Она сказала, он поступил в той стадии, когда… Когда… – запнулась. – В общем, Уля… Там сделали, что смогли, но наотрез отказываются от каких-либо прогнозов. Егор в реанимации… – «Живой!» – На ИВЛ[48] крайне тяжелый. Думаю, что подробности тебе пока ни к чему.

По мере того как мать говорила все тише и неуверенней, пустела чугунная голова. Радость и безграничное облегчение, пришедшие с осознанием, что он жив, гасились прозвучавшим признанием о невозможности дать хоть какие-то прогнозы. И с пронзительным звоном разбивались о мамины слова о крайне тяжелом состоянии, о ее заупокойные, лишенные всякой надежды и веры интонации. Зоя Павловна наверняка рассказала ей гораздо больше, но мать предпочла скрыть факты. Рот беспомощно открывался, хватал воздух и закрывался: не могла Ульяна найти слов, чтобы донести до родительницы, что сейчас в ней творилось. Никакие слова не способны были выразить градус отчаяния и ненависти, до которого раскалилась душа.

– Зоя обещала держать в курсе изменений, – вскинула глаза мама. – Если он стабилизируется и его переведут из реанимации,