Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

Надя поняла: нет, это выше ее сил. Она будет не в состоянии справиться сразу с двумя. Она, в конце концов, тоже нуждается сейчас хотя бы в минимальной передышке. Никакая психика такого не выдержит.

– Уля, хватит, пойдем… – взмолилась Надежда, настойчиво потянув Ульяну за рукав. – Женщина, идите-ка тоже домой. Примите лекарство, я вызову вам неотложку. Адрес свой дайте мне.

Ее словно никто не замечал, призывы остановиться пролетали мимо их ушей. Уля приподняла голову.

– Здесь… Он… Он меня от машины заслонил… И разбился…

И вновь уронила. Не разумела ничего ее девочка. Не понимала, чем обернуться может. Не хватало только, чтобы старушка эта сейчас тоже к праотцам отправилась.

«Довольно!»

– Уля! Все образуется! Его в больницу повезли, а не в мо… Господи, прости мне мой язык! Ты меня слышишь? И вы тоже! Все слышали?! – гаркнула Надя на весь двор. – Он жив! – «Был…» – Немедленно прекратите!

Бабушку охватила крупная дрожь. Поспешно осенив себя крестом, она тихо забормотала что-то под нос, но понять в этом бессвязном шелесте хоть что-нибудь оказалось решительно невозможно. Опершись на клюку и с трудом поднявшись со скамейки, старая доковыляла до Ули. Вся она тряслась от макушки до пят, а глаза застилали слезы.

– Ульяша… – ходящая ходуном кисть опустилась на дочкино плечо. – Взгляни на меня. Слышишь? Он выжил, когда его младенцем бросила на улице родная мать. Выжил в детдоме, никому на всем свете не нужный. – «Что?.. Детдом?.. Егор?..» – Пережил равнодушие, жестокость, обморожение и жуткую пневмонию. Потерю любимых. Ведь трижды терял… – «Трижды…» – Он сильный, Ульяша, боец, и сейчас выкарабкается! Сможет. Есть ему ради кого бороться. И ты должна сильной быть. Будь сильной!

Земля под ногами разверзлась в момент, когда смысл сказанного достиг Надиного мозга. Детдомовец! Егор… Душу сковал паралич. Надежда впала в ступор, туго осознавая услышанное и не понимая своего отношения к откровению такой силы. И ведь Валя… Валя-то ни словом не обмолвилась ни разу, ни намека не дала. Так вот откуда взялось это ощущение исходящей от него опасности – родилось на уровне материнского чутья. От него веяло духом подворотни и безнадзорности. Таким воздухом вредно дышать. Узнай Надежда об этом сразу, разговор шел бы с дочерью и получился бы коротким и предельно категоричным. Но сейчас, после всего, чему она стала свидетельницей, сердце отказывалось выносить обвинительный приговор. Детдомовец. Без секунды сомнений обменявший свою жизнь на жизнь ее дочери. Лишенный людского тепла отказник… Для которого любовь – и ведь день сегодняшний это доказал – могла иметь большее значение и представлять большую ценность, чем для иных, с детства ею не обделенных. Выходит, все, что она успела наговорить – в неведении! – она наговорила в лицо человеку с судьбой куда тяжелее, чем представлялось. И если в его семнадцать лет слова и выражения еще кое-как подбирались, то в последний раз она не церемонилась совершенно. Ведь звучали страшные вещи…

Сегодня та брошенная ему в лицо правда завоняла вдруг гнилью.

Что еще ей сегодня уготовлено? Как суметь простить себя? Как смотреть Уле в глаза? Уля же, видно, все знает… Никак. Не выйдет ни простить, ни смотреть. С сегодняшнего дня все ее самооправдания зазвучали лепетом несмышленого дитя.

Утерев глаза скомканным платком, старушка повернула голову и уставилась на Надежду. Под этим буравящим, укоризненным взглядом каждую косточку пронзал холод, а по спине галопировали табуны ледяных мурашек. Испещренный глубокими морщинами рот открылся и закрылся, водянистые глаза полыхали праведным гневом, и с дрожащих губ слетело:

– Бог все видит.

«Видит…»

Надя, как загипнотизированная, глядела в блестящие, обещающие кару небесную блеклые глаза, отчетливо осознавая, что эта женщина только что еле удержала себя от того, чтобы за совершенное действительно вслух не проклясть на месте. Мозг, окончательно раскиснув, превращался в остывшую манную кашу. В голову с непростительным опозданием лезли закономерные вопросы. Кто она? Какие отношения связывают ее с Улей? А с Егором? Откуда этой старушке все известно?

– Кто вы есть?.. – в оцепенении пробормотала Надежда.

– Полжизни здесь живешь, а соседей своих не знаешь. Но не это страшно. Людей ты не знаешь, Наденька, – скривилась старушка в горькой усмешке. – Адрес свой я тебе не дам. Нет нужды. И ты, Ульяша, не давай.

Вглядываясь в подтаявший серый лед, Надежда силилась понять об этой женщине хоть что-то. И не могла. Правую руку тянуло: это дочь плавно оседала на землю.

– Пойдем, Ульяна, – титаническим усилием прервав зрительный контакт, выдавила из себя Надя. – Тебе нужен покой.

«Егор…»

Уже несколько минут как очнулась, но глаза открывать так страшно. И Уля лежит ничком, крепко зажмурившись. Будто, если не поднимать защищающий от мира темный плотный занавес век, действительность не сможет прорваться к ней безжалостной правдой. Внутри – безмолвная, безликая пустота. Ее больше нет. Она – боль без конца и края, она – боль каждой клетки своего тела и каждого угла измученной, изувеченной души.

Осознание гонит по щекам горячие слезы. Вдохи и выдохи отдаются тянущей резью в грудине, и за возможность их делать она неистово себя ненавидит. Зачем? Зачем он так? Зачем?! Не она должна сейчас дышать. Он должен! Она должна на его месте быть! А он – жить!

«„Ты у него одна, Ульяша. Ты да я, да мы с тобой. Никого больше нет и не надо. Он тебя любит“».

Всегда защищал. И сейчас защитил.

Эти мгновения на перекрестке уже не оставят: затянут сердце черным маревом не имеющего конца и края ужаса, запечатаются внутри памятью. Станут мучить стоящими перед глазами смазанными кадрами и ночными кошмарами. Пройдут с ней через жизнь.

Это она виновата. Она! Там, на дороге, не смогла стряхнуть с себя оторопь. Несясь через переход, услышала прорвавшийся через звон в ушах мамин крик, обернулась, увидела его и потеряла последние нити связи с окружающим миром. Он был таким… Настоящим. Еще более настоящим, чем во дворе. Будто и впрямь живым! Остатки рассудка покинули стремительно. Оглушенная, приросшая к земле намертво, глядела на свою галлюцинацию неотрывно. Улица плыла в тумане, сердце обезумело: оно не выдерживало обрушенной на него горькой правды баб Нюры и по-прежнему отказывалось верить, что тринадцатилетним забвением и собственной внутренней смертью она обязана самому родному человеку.

Бредила. Егор был такой реальный и в то же время… Гул улицы глушился звуками бьющего в голове набата, вместо воздуха легкие вбирали в себя горячий воск, и внутри он застывал. Егор шлем снял и говорил ей что-то – Уля видела движение губ. Но совершенно не воспринимала смысл слов. Погрузившись в транс, не слышала вокруг себя ничего. Увязала во взгляде, пытаясь читать по глазам. И лишь в мозгу шевелилась единственная извилина, родившая мысль о