Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

«Родная?!»

Осеклась. Наверное, замолчать мать вынудила гримаса «родной»: лицо перекосило разъедающей болью. За одолевающие ее чувства Уля не ощущала вины, наоборот, позволяла им разгораться в неукротимое пламя, разливаться шипящей кислотой, охватывать душу, разум и тело. Позволяла им себя сжигать, а матери – все видеть. «Родная»! Резануло сразу и по ушам, и по внутренностям, вывело Ульяну из состояния коматоза, в который она погрузилась, пытаясь принять и переварить информацию. Подняло внутри сносящий все на своем пути тайфун. Кисть вырвалась из плена сжимающей ее ладошки.

– Прости меня… Я не могла помыслить! Мне казалось, что Егор играется…

«Тебе казалось? Казалось?! Никогда! Никогда не прощу!»

– Уля, я…

Вновь осеклась, наблюдая за тем, как, опершись на локоть, «родная» схватила лежащий рядом с подушкой телефон. Звонил отец.

– Дочь, ну ты где? – раздалось обеспокоенное на том конце. – Девятый час, а тебя все нет. И не пишешь. У тебя все в порядке?

Взгляд вновь уперся в замершую на краешке кровати, изменившуюся в лице при звуках раздавшегося из динамика голоса мать. Мать она ей после всего? По крови мать. Но сердце больше не осязало незримой прочной нити, что связывала ее с сердцем находящейся рядом.

– Папа, нет, не в порядке! Я не могу сама приехать, – в носу хлюпало, язык еле ворочался, но Уля заставляла себя говорить. Казалось, что от того, удастся ли ей озвучить просьбу, зависела теперь сама ее жизнь. – Пожалуйста, забери меня отсюда! Сейчас!

В трубке послышался шумный вздох.

– Ульяна! Что случилось? – только что более или менее спокойный баритон наполнился тревогой.

Наверное, отца она напугала сильно. Невольно вспомнилось детство. Папа никогда не показывал ей, что способен хоть чего-то бояться. Всегда казался самым неунывающим, самым веселым и бесстрашным на всем белом свете человеком.

– Просто приезжай, – прошептала Уля в трубку. – Пожалуйста.

– Понял. Минут через сорок буду. Жди.

Раздались гудки, и Ульяна, прикрыв глаза, рухнула на подушку. Все. Осталось лишь объясниться с огорошенной подслушанным диалогом, побелевшей как полотно матерью, что сидела рядом, словно воды в рот набрав. Молчала, а значит, уже понимала. И Уля понимала: знала, что сейчас ранит, но собственная жестокая рана горела нестерпимо. Когда истекаешь кровью сам, думать о нанесшем удар в спину тяжело. И не думаешь. Все, к чему ты стремишься, – защититься и выжить.

«Весомые» аргументы, которыми мама всю жизнь была вооружена до зубов, теперь потеряли для Ули всякий смысл, в один миг истершись в сажу подушечками Чьих-то пальцев. Мать больше никогда не вмешается в ее жизнь, отныне никогда и ничего не решит за нее. Ульяна лишит ее такой возможности на веки вечные.

Их сердечные узы перерезало наточенное лезвие боли сегодняшнего дня.

Рот открылся.

– Я не могу и не хочу тебя больше видеть, мама. Пожалуйста, выйди.

И закрылся.

Все.

Последние полтора месяца собственная жизнь напоминала Ульяне нескончаемую череду обрывочных кадров из фильма ужасов. Вот и сейчас – вновь плыло сознание, и Уля, цепляясь за реальность в ожидании приезда отца, сквозь пелену перед глазами рассматривала накренившийся потолок. По ощущениям, с момента их разговора прошло не больше десяти минут, а значит, впереди еще полчаса пытки. Вечные секунды ада текли теперь под запах валокордина, аккомпанемент еле слышных всхлипываний за стенкой, вибрацию телефона и истерическую трель дверного звонка. Кто-то настырный ломился в дверь квартиры, однако Ульяна и не помышляла о том, чтобы встать и открыть. Голова кружилась, мир вновь пошел серо-черными помехами, да и зазвучал помехами. Обесточенное тело отказывалось повиноваться сигналам мозга. Пришли наверняка к матери. Вот пусть сама с ними и разбирается.

Все, что осталось в сердце, – выдумываемые на ходу и не прекращающие звучать молитвы. Все, что осталось от нее, – тлеющий фитиль веры в слова баб Нюры: Егор сильный и сможет выстоять даже в такой борьбе. Глядя в потолок, пыталась вымарать из памяти минуту, в которую добилась от него ответа на вопрос о том, какую такую последнюю осень ему нагадали. Всего три буквы. Три буквы, что проявлялись перед глазами вновь и вновь.

«Эту».

Уговаривала себя и убеждала, стирала их ластиком железных доводов, а они вновь и вновь возникали. Эту. Неправда все! Просто глупая, нелепая шутка, плод чьего-то буйного больного воображения. Предсказания – это же чушь собачья! Как можно увидеть будущее? Никак! Можно, глядя на человека, его характер, образ мышления и жизни, предположение сделать. Но знать возраст, время года… Это же… Нереально! Егор просто неверно понял. Тот «оракул», конечно же, иное подразумевал… Или вообще от балды наплел, а человек запомнил, человек поверил…

Нет! Егор сам дал понять, что считает это все ерундой! Так и сказал: «Все фигня, кроме пчел! И даже пчелы – фигня!» Так он сказал! Или он имел в виду, что фаталист?

«Чушь! Чушь! Чушь и ересь! Абсурд!»

Сегодняшний кошмар наяву, вопреки всем брошенным на сопротивление ресурсам, наводил на предположение, от которого кровь стыла в жилах, дыхание перехватывало, а разум порабощал ужас. А если нет?.. Если не бред?..

«Нет! Вздор! Полный!»

– Уля!

«Знакомый голос…»

Кто-то рухнул на кровать, оплел руками, заставляя замереть, а еще через мгновение Уля ощутила нажим теплых пальцев, что принялись с усердием стирать с щек воду. Вода без промедления набегала вновь, веки отчаянно жмурились, разлепить их и разглядеть хоть что-то пока не выходило. Но пахло от вторгшегося в ее пространство Юлей, да и сердце знало: это ее Новицкая здесь. Вот кто с таким отчаянным упорством ломал дверь. Значит, не выдержала все-таки мать, открыла.

– Уля! Улечка! Пожалуйста! Пожалуйста… – быстро-быстро зашептали в ухо. – Посмотри на меня… Я здесь!

Юлька. Это ее Юльки шепот. Слава богу, она тут.

– Юль… Ю-Юлька… Он…

Нет сил. Ужасно получалось, точнее, совсем не получалось сказать – задыхаясь, заикаясь и сотрясаясь всем телом, она гнусавила прямо в Юлин пахнущий душистым кондиционером для белья джемпер.

Руки сплелись на спине надежным замком.

– Тише, тише… – сдавленно вдохнув и притягивая к себе, прошептала подруга в макушку, – ничего не говори. Я знаю. Налетела на фото в наших каналах. Ты трубку не берешь… Я испугалась очень.

– Он м-меня зас-слонил…

– Там так и пишут… Люди видели… Улечка…

Юлька замолчала. Вместо слов говорила объятиями, сжимая в кольце рук все крепче и крепче. Грудная клетка вздымалась, кожу обдавало горячим воздухом, а воздух, забранный собственными легкими, прорывался наружу бесконтрольным потоком рыданий.

– Давай я за Мишей этим схожу? – чуть помолчав, пробормотала Юля неуверенно. – Если они дома, конечно. Может, у него успокоительное нормальное найдется. Хочешь?

Ульяна отчаянно замотала головой. Предстояло сообщить Юльке, что час разлуки пробьет не в условном декабре, как планировалось и озвучивалось ей некоторое время назад, а прямо сегодня. От мысли о том, что единственной подруги больше не будет рядом, когда того потребует душа, становилось еще поганее, хотя, казалось бы,