Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

третировала дядю Артема бесконечными просьбами чему-нибудь ее научить, а с Егора так вообще не слезала, принимая его присутствие в собственной жизни как должное. Воспринимая их к себе отношение как что-то обыденное и очень естественное. Заслуженное! Их дверь и сердца были открыты для нее настежь, ее в той квартире всегда поджидал любви мешок, и Уле казалось, что в мешке хватает на всех. И хватало же! Она просто не знала… Не знала их реалий.

Святые…

Лопатки ощутили почти невесомое касание: баб Нюра нерешительно погладила ее по спине.

– Ну-ну, девочка моя, будет тебе. Как-нибудь да наладится… Для того и рассказываю, что память держит. Чтобы ты все-все у меня понимала… Из Егора ведь не вытянешь, у него там все, глубоко. Только самую макушку айсберга и увидать.

Послышался глубокий вздох.

– Поначалу Вале несладко с ним пришлось. Но вот что поразительно: сколько ни водила она его по специалистам детским, не нашли в нем той озлобленности и эгоизма, что у таких детишек бывают. Манипулировать научился, конечно, как и все детки оттуда. Но ведь, что самое удивительное, на близких практически не применял. Сколько знаю его, сколько общаюсь, редко он со мной прибегал к таким методам своего добиться. – «Правда…» – Как интуитивно чувствовал, что нехорошо это, да и к материнским поучениям прислушивался. Смышленым оказался. Время шло, и выяснилось, что мальчик-то золотой, благодарный. Знаешь, ведь бывают случаи: возвращают опекуны назад, в детский дом, детей – хотят, но не научаются их любить. Не справляются, не уживаются вместе. Тяжело бывает с такими детками, все хотят они чужие границы проверить, по своим правилам жить привыкли и других уже не понимают. А Егорушка – редкий случай. Уникальный, можно сказать. Противился тому миру, не позволил себя забить, не подчинился, не принял его, пусть по всем законам должен был. Но и не озлобился на весь белый свет, не скатился вниз. Спрятался в книгах. Упрямый оказался донельзя. Как такое возможно? Как Земля такого родила? Как смог пройти такие испытания и себя сохранить?

Замолчала. Может быть, задумалась, а может, ей снова потребовался платок. Но Уля чувствовала нутром: не закончила еще, не объяснила, что хотела. Обещанный ответ так и не прозвучал. Сил разогнуться не хватало, и в коленки слетело хриплое:

– Как?..

– Больше двадцати лет задаю себе эти вопросы, а ответа ясного нет… – чуть погодя вновь зазвучал скрипучий голос. – Может, в самом начале его пути родная мать успела подарить ему свою любовь. Кто же знает, что тогда ею двигало, почему она на такой страшный шаг решилась?.. Может, в первом учреждении оказалась рядом с ним какая нянечка добрая, которая смогла ребенка согреть, показала ему, как оно быть должно. Во втором точно одна такая была… Без толку гадать… Не помнит он себя в столь раннем возрасте, ничего про первые его годы выяснить не удалось. Но я вижу, он сильный, Ульяша. В нем живет не только упрямство, но и дух борьбы. Многие брошенные детки погибают, когда понимают, что никому во всем мире не нужны. Оставляют попытки цепляться за жизнь. А он выжил. Выкарабкался, когда зимой его, пятилетнего, в одной майке на мороз выставили и он воспаление легких подхватил. Эту историю Валя своими ушами на приеме у психолога услышала. Страшную правду в тех кабинетах из моего мальчика вытащили, – вновь горестно вздохнула баб Нюра. – Клещами, Ульяша. Выстоял в черные дни, когда ушли Валюша с Артемом, и сейчас сможет. Но знаешь, девочка моя, все-таки сдается мне, что в последний вагон они успели. Еще несколько лет – и кто знает, чем бы все для него кончилось?.. У подростков ведь как? Все в головах перестраивается, они бесповоротно принимают себя частью среды, в которой живут. На волоске мальчишка был. Но как вытащили его оттуда, компенсация в нем сработала: все сделал, чтобы показать, что не зря его выбрали. И чтобы никогда туда больше не вернуться. Все взял от жизни, что смог. Забыть пытается, а я не мешаю.

От долгого монолога, а может, и от холода, баб Нюра осипла. Но, в очередной раз прочистив горло, вновь собравшись с силами и мыслями, продолжила. Кажется, бабушка задалась целью рассказать о Егоре все, что считает важным. Передать знание от одной души другой.

– Ты прости, что я порой такими словами заумными, от Валюши все. Она ко мне после этих психологов в слезах прибегала, я ее на кухне чаями или чем покрепче отпаивала. Дома она себе никогда рыдать не позволяла, чтобы дите и муж не видели, берегла она их. А у меня все из нее и прорывалось.

Речь баб Нюры прерывалась все чаще, выдерживать молчание становилось все сложнее. Все четче осознавалось, что бабушке это обнажение души дается с превеликим трудом. В воздухе продолжал висеть фантомный запах табака и тихое горе. А сердце ощущало его присутствие на том самом месте, где «видела» за несколько минут до появления баб Нюры. В той же позе, с тем же выражением лица, упрямо хранящим молчание.

– Вот однажды на таком приеме у Егора выяснили, как он читать так рано выучился. И он тогда, Ульяша, одну свою детдомовскую маму-то и вспомнил. Выяснили: была у него там няня, которая с ним теплом делилась, вот она и научила. Так что, сдается мне, в том, что не сдался ребенок, ее заслуга есть. Но потом и она ушла. Ведь никто такое долго не выдержит, Ульяша. Люди перегорают там, гаснут, как спички. Выходит, мальчик мой к моменту, как его оттуда забрали, двух мам точно успел потерять: по крови и тамошнюю, которую помнит. А потом и настоящую маму свою. Несчастье-то какое… За что ему такая судьба досталась?

Голос баб Нюры дребезжал и срывался, а Ульяне казалось, что она целую вечность варится в кипящем котле. Сколько еще будет длиться эта пытка правдой? Как такое можно вынести? Как Егор все это вынес? Она слышала слова, историю, а он через все это прошел. Как чужую истерзанную, изможденную душу излечить? Способно ли хоть что-то облегчить внутреннюю боль? Как дотянуться? Позволит ли он когда-нибудь себя коснуться? Ведь сам отказался от лечения, добровольно. Со всеми порвал. Исчез из их жизней.

– Ох, что это я?.. – в отличие от Ули, на чью голову небо падало прямо сейчас, баб Нюра продолжала держаться с поразительной стойкостью; ей, наверное, было легче: с этим знанием она жила уже больше двадцати лет. И все-таки в голосе слышались слезы. – Расчувствовалась совсем, а мне еще самое главное нужно тебе объяснить. В общем, милая, за два года немного ожил паренек, и вот тогда-то Валя и решилась к твоей маме обратиться. Очень хотела,