Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

легком трансе. Обрисовал ситуацию, а заодно и номерок твой слил. Уломала. Знаешь, любовь моя, иногда, если мне позарез надо, я могу быть очень жестокой к людям, прямо как ты. Так что лови. Игорек наткнулся на этот шедевр еще месяц назад. Говорит, весь интернет уже видел, мы последние. Не спрашивай, зачем я это делаю, не знаю. Но чую, самое время тебе показать. Полюбуйся на себя.

Адрес прикрепленной к сообщению ссылки говорил о том, что приведет она на видеохостинг. Палец в нерешительности замер на полпути к цели, а Егор, оценивая риски, думал о том, что вряд ли сейчас что-то может оказаться более «жестоким», чем вчерашняя встреча и обнаруженное в кофре детское фото. «Полюбуйся», – пишет. На что? Что месяц назад он успел натворить? И где?

Не с первой попытки, но все-таки попал по синей строчке. Без лишних мыслей тапнул на воспроизведение, и… Перегруженный мозг не сразу сообразил, что именно видят глаза.

Подпись под превью: «Классно танцуют!» Пустую электричку. Два ряда сидений по два места и двух потерявших связь с реальностью ненормальных в широком проходе. Кто-то снял и беззастенчиво выложил в интернет их с Улей полу-шаффл, полу-что в вагоне несущегося к Волоколамску поезда. Взгляд намертво приклеился к экрану, ловя каждое движение, каждое мимолетное и нет касание, каждую яркую и стертую эмоцию на их лицах. Оценивая сантиметры, метры и миллиметры дистанции. Те токи просачивались сквозь экран в лишенную тепла комнату и ощущались кожей.

Кто-то запечатлел все. Как они не замечали никого, лишь друг друга. Как в тот момент он дышал по-настоящему, а не имитировал жизнь. Как весь его мир замкнулся на ней, а за спиной раскрылись крылья. А она… Она…

Невозможно не смотреть и смотреть невозможно. Невозможно! Впившись глазами в сменяющиеся кадры, невольно не сравнивать ее взгляды тогда и сейчас, не чувствовать вновь в своих руках и не возвращаться памятью к вчерашнему кошмару. Не видеть ее снова и снова. Везде. Невозможно…

Кто-то не постеснялся последовать за пьяной парочкой прямиком до двери в тамбур и спалить сквозь потертое стекло, как они друг в друга впечатались. Кто-то увековечил для истории затяжной поцелуй, порхающие в волосах тонкие пальцы, напряженную спину и двух озадаченных контролеров. На ощупь изъятые из заднего кармана измятые билеты. Как он ее от всех прятал. Их молчаливый диалог.

Кажется, Кому-то очень нужна одна жизнь.

Его жизнь.

Музыка:

NЮ – В сердце

Максим Свобода – Новокаин

XII. Егор

На лавочке холодно. Октябрьское небо обложило рыхлыми грифельно-серыми тучами, двор абсолютно пуст, последняя листва облетела, и лишь единичные листочки, болтаясь на верхушках оголенных деревьев, продолжают из последних сил цепляться за жизнь. Лужи покрылись хрупкой хрустальной коркой льда: тронь пальцем – и проломишь. Промозглый ветер продувает насквозь – ни наглухо застегнутая парка, ни шапка, ни дважды обмотанный вокруг шеи шарф не спасают, и околевшие пальцы не чувствуют страниц.

То, что надо. Промерзая до костей на их скамейке, пялясь вовсе не в книжку, а туда, где раньше частенько стояла «Ямаха», Уля наконец чувствует себя живой.

Она здесь, потому что дома, складываясь карточным домиком, падают стены и катастрофически не хватает воздуха. Потому что дома мама. Потому что для родного человека закончились слова и по углам увядшей души не наскребется щепотки чувств. Потому что под маминым хватким, тревожно-недоуменным взглядом слезы продолжают литься ручьями. И хочется спрятаться.

Она здесь и думает о том, что сейчас как-нибудь – хоть как-нибудь – успокоится и вызовет такси, которое отвезет ее к папе.

Здесь. Мерзнет. Думает. И видит.

Его.

Измученный бессонной ночью мозг окончательно сошел с ума и рисует в поле зрения того, кого рядом нет. Егор стоит прямо перед глазами. Такой реальный, настоящий, живой. Руку протяни – и коснешься. Оставил ее и смотрит теперь, хмурится. Порывы пронизывающего ветра треплют густую шевелюру и настежь распахнутые полы пальто. Меж пальцев опущенной руки тлеет сигарета, а внимательный взгляд задумчиво изучает. Молчит. Он постоянно молчит! В его глазах ей мерещится смирение, в резких линиях впавших скул – упрямая решимость, а в уголках плотно сжатых сухих губ – горе.

Оно там затаилось, Уля видит. Оно всю жизнь там пряталось, но разглядела она лишь сейчас.

А ее горе рвется из заточения водой и саднящим горлом, ни на минуту не прекращающимся шумом в голове, звоном в ушах и плывущим пространством. Вопросами, что выбили почву из-под ног. Вчера на сцене стоял не он, а беззвучная, поглотившая целый мир пустота. И во взгляде его она не видела ни раскаяния, ни мыслей, ни ответов – лишь электрические импульсы голой боли, разоблаченной отсветами софитов. И тоскливую обреченность. С места не двинулся. Ни жеста, ни знака, ничего. А она смотрела на него, не желая осознавать и сквозь свинцовый туман заставляя себя осознать смысл слов, прозвучавших за минуту до встречи глаз.

Не отрекаются. Тот, кто любит, не отрекается.

Он отказался от нее дважды.

Вытерпеть горечь осознания оказалось невозможно. Выдержать отсутствие хоть какой-нибудь реакции и справиться с собой – тоже. Гордость в ней, вскинув вдруг голову, заставила развернуться и стремительно бежать оттуда вон. Прочь, кубарем с лестницы, на выход, к воздуху! Затолкать под крышку кофра «Ямахи» фотографию и рвануть, не разбирая дороги, вниз по улице, через проезжую часть и тускло освещенный парк, к реке. Стояла там, перегнувшись через парапет, пока тихая истерика не высосала из нее все силы.

Слова об отречении преследуют Улю с той самой минуты, а перед глазами продолжает плыть мертвенно-бледное лицо. Все явственнее она видит скрытое в уголках рта горе. Все отчетливее ощущает собственную никчемность и слабость, все сильнее жалеет о том, что накануне не смогла удержать себя в руках и не осталась стоять на месте, не использовала единственный шанс на ответ. Что не обрушила на него лавину собственных чувств и не вытрясла объяснения – сразу и за сейчас, и за тогда. Всю ночь он изводил ее потухшим взглядом и измотанным видом, что лучше любых слов убеждали в весомости его воистину безумных аргументов.

Знать их ей не положено, никогда не было и не будет.

– Ульяша, здравствуй. Ну что же ты расклеилась совсем, деточка?

Внезапно раздавшийся над макушкой знакомый скрипучий голос вновь застиг врасплох. Крупно вздрогнув, Ульяна поспешно стерла с обледеневших щек воду, резко вскинула голову и уставилась на как всегда не пойми откуда взявшуюся баб Нюру. За время, что они не виделись, та сильно сдала: похудела, сморщилась, сгорбилась, будто еще меньше стала, хотя, казалось бы, куда меньше? Взгляд против воли цеплялся за мелко трясущиеся руки, пигментные пятна и частую-частую сеть глубоких морщин, что покрывали открытые участки кожи. На лице