Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

кому как обращается. А там его все Рыжий да Рыжий. Тогда она его сама подозвала и имя спросила… А он как ответил, так и все. Встал у нее перед глазами сын, лицо проявилось. Нашла Валюша ребенка своего, – баб Нюра вскинула глаза к небу и аккуратно утерла вновь выступившие слезы платочком. – Вот и не верь после этого в Провидение… В волю Всевышнего. Каждому свои испытания и свое время к вере прийти. Валя говорила, что тогда уверовала.

Не вдыхалось и не выдыхалось. Не соображалось. Пялилась на ботинки, ботинок перед собой не видя. Вопросами веры в своей жизни Ульяне всерьез задаваться не приходилось. Вот мама говорит, что верит, но порой, глядя на нее, Уля волей или неволей ставит это утверждение под сомнение. А сама… Чему мать смогла научить еще в детстве, так это тому, что если очень плохо, больно или страшно, проси о помощи своего ангела-хранителя. Этим советом Ульяна пользовалась очень редко, лишь когда совсем не удавалось справиться с накатившим ужасом. Но замечала, что в такие моменты будто и впрямь становилось капельку легче и спокойнее. Это в душе рождалась надежда, что кто-то сильный тебя защитит.

– Слушай, что дальше было, – вздохнула баб Нюра тяжко. – Забрать оттуда Егора удалось не сразу. Побегали с бумагами, комиссии к ним наезжали условия проживания смотреть, везде нос свой сунули. Таковы правила. А директор-то, директор! Ничего, говорила, о генетике его не знаем, никаких гарантий не дадим. Говорила, он как тихий омут с чертями. Строптивый, упертый, детей к себе не подпускает, никого не слушает и их не станет. Назад ведь вернете, говорила, нечего, мол, дитя травмировать. Но Валечка на своем стояла, тоже упрямой оказалась, и вот за месяц до восьмого дня рождения они его к себе забрали. Все в том поселке продали и переехали в Москву: оградить от косых взглядов и той среды хотели. Начала она водить его по психологам, литературы перелопатила уйму, все пыталась отобранную материнскую любовь и детство восполнить. Со мной вскорости познакомилась, узнала, что я в саду работала, да и рассказала все. Тяжело Вале тогда пришлось. Но потихоньку, помаленьку сотворили они вдвоем с Артемом чудо. Водица камень точит, Ульяша, не зря в народе говорят. Валюша это как никто понимала.

Подняв голову, Уля вновь невольно взглянула туда, где раньше стояла его «Ямаха». Вопросы разрывали черепную коробку. А как не быть строптивым и упертым, как кого-то к себе подпустить, когда не знал доброго отношения? Почему люди бывают настолько бессердечными, откуда это в них берется? Как можно отговаривать женщину, которая хочет подарить брошенному ребенку любовь, заботу и дом? Что это за мир такой? Что он с людьми делает, в кого превращает? Как противостоять? Слабым утешением служило понимание, что есть на свете и такие люди, как теть Валя с дядей Темой.

– Егорушка мой был замкнутым, настороженным и отчужденным мальчиком. Никому не доверял и к вниманию посторонних относился с большим подозрением. Никогда не плакал, но и не улыбался никогда, – негромко продолжила баб Нюра, вслед за Улей глядя вдаль. – Это ведь плохо, Ульяша. Это ведь значит, что все чувства он уже в себе успел спрятать. Не верил, что его потребности и желания могут кого-то интересовать. Не верил, что кто-то может его любить, – голос ее дрогнул и упал, а Ульяне вдруг стало по-настоящему холодно: мороз пробрал до самых костей. Она только что услышала подтверждение его словам, Аниным словам и собственным глубинным страхам. – Я попытаюсь объяснить Валюшиными словами. Столько книжек она умных перечитала, со столькими людьми переговорила, – немного растерянно пробормотала баб Нюра. – Так вот, все от рождения начало берет. Младенец появляется на свет и оказывается в теплых, заботливых руках своей мамы. В тот момент он совсем беззащитный и беспомощный и полностью зависим от взрослого. Мама знает, как все в этом мире устроено и что делать, чтобы ребеночек не погиб. Мама кормит его, заботится о нем, оберегает. Чуть у малыша проблемы, чуть животик заболел, проголодался или озяб – и он заплачет, мама прибежит на рев и поможет, и спасет. Так и возникает эта первая и главная привязанность – к своему большому человеку. Привязанность – это ведь ключ, девочка моя. Должен быть у каждого ребенка свой главный взрослый, который может защитить, не даст в обиду. Это ведь вопрос выживания для каждого младенца, есть ли у него такой взрослый или нет.

Баб Нюра тихонько шмыгнула носом, нахмурилась и промокнула платком глаза. Чувствовалось, как непросто ей давался этот разговор, какие муки огромному сердцу причинял. Наверное, чем сердце больше, тем больше боли и сострадания оно способно вместить.

– А там ведь, Ульяша, там же как? В детских домах? Плачь не плачь… Нет там таких, кто бы защитил, не к кому привязаться, не спасут. Нянечки, воспитатели, медперсонал – все меняются то и дело, выгорают вскорости, и никто не позволяет себе чувствовать: больно это слишком, и у них на это запрет негласный. И на ручки лишний раз не возьмут…

Ульяна растворялась в ее голосе, вбирая каждое слово и переставая воспринимать происходящее вокруг. Мозг словно выключил зрение, обоняние и тактильные ощущения, обращая мир звуком за стеной воды в ослепших глазах.

– А ребеночек, не зная добра, осознавая, что нет у него своего взрослого, смертный страх испытывает. Каждую секунду своей жизни его испытывает, – с горечью прошептала баб Нюра. – Преодолевает, конечно, как умеет, все душевные силы на это тратит, а внутри эмоционально черствеет, отключая чувства. И Егора не обошла эта доля: он не помнил, что такое забота и тепло. Не дали ему там этого, понимаешь, дочка? Не показали. От Валюши попервой не отходил: все не верил, что ее любовь ему досталась, что и его могут искренне любить. Что не бросят так же, как другие бросили. Все границы ее проверял. Ревновал сильно, все ее внимание на себя пытался забрать. Первый год или два были для семьи ой непростыми, а потом все как-то полегче и полегче, открываться потихоньку начал мальчуган.

Согнувшись пополам к коленкам, хватая ртом воздух, Ульяна беззвучно плакала. Тонкие теплые струйки скатывались по запястьям под рукава парки и где-то там впитывались в ткань джемпера. Могла она, глядя на Черновых, когда-нибудь представить, через что каждый в этой семье прошел, прежде чем оказаться здесь, в Москве, и стать теми, кем они в результате для нее стали. Могла она нафантазировать себе нечто, хотя бы отдаленно похожее на историю, которую сейчас рассказывала ей эта бабушка? Никогда. Всю жизнь она не знала своих соседей. С детской беспечностью заказывала теть Вале начинку для пирожков,