Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

умеет причинять, что от него одни проблемы, что дьявол во плоти, – он всегда поверит в охотку. С младых ногтей вдалбливали, как тут не поверить? И продолжают… Вспарывают раны. Ироды.

Слабый подбородок затрясся, глаза вновь заблестели, морщинки вокруг глаз наполнились водой, и баб Нюра замолкла ненадолго, но взгляд не отвела.

– Это твой ответ, Ульяша.

Точно, обезумела. С ума сошла. Справиться со сдетонировавшей и обратившей внутренности в кровавое месиво болью оказалось Уле не под силу. Боль хлынула наружу, прорвалась сносящим все на своем пути потоком, вырвавшись из глотки и разнесясь навзрыд. Пространство погрузилось в белую вату. Кто-то, бесцеремонно вывернув ее наизнанку, вытряхнул все, что там, внутри, нашлось, – до последней капли и завалящей крошки. Перекрутил полую оболочку в жгуты и бросил изувеченное тело корчиться в агонии.

Тринадцать лет… За разделяющей их единственной стеной… С гордо вздернутым подбородком, надменным взглядом и густой, выжигающей душу обидой, переросшей в принудительную амнезию.

Пять лет, развесив уши, молчаливо кивая болванчиком в такт маминым суждениям.

Почти полтора месяца предсмертных мук с еле слышным пульсом, потеряв себя и все смыслы одним махом. С непрерывно подступающей к горлу тошнотой, в пыли обломков разрушенных мостов, надежды и веры.

Сутки в борьбе с непреодолимым желанием со всем покончить.

Два часа непрерывных галлюцинаций. Час невыносимой пытки, минута истины.

И ледяные объятия смерти.

Где она?

– Откуда в-вы з-знаете? О п-причинах?..

На большее Уля оказалась не способна. Толчки рвущегося из грудной клетки воздуха лишали мозг кислорода, создавали внутри вакуум, мешали соображать и говорить… В черепной коробке отвратительной, назойливой, жирной мухой жужжала одна-единственная догадка. Билась то в один висок, то в другой, и они пульсировали… Сознание уплывало, рот хватал пустоту…

Где он?

Почему она больше его не видит? Куда исчез?

– Да как же? Как же не знать? – онемевшую кисть накрыла и крепко сжала теплая, несмотря на холод, рука. – Если он с кем и делился, так со мной. Семью свою никогда не беспокоил проблемами. В Егорушке всю жизнь эта замкнутость: все в себе носит, боится показать свои чувства и уязвимость, прячет их глубоко внутри, чтобы никто не нащупал и корки не сковырнул. А потом и достать не может. Но иногда, редко-редко, что-то ломается в нем и он совсем немножко открывается. Не хочет, чтобы я волновалась, бережет.

Баб Нюра почти шептала. Или это Ульяне казалось, что шептала: голос словно начал проваливаться в бездонные ямы. Все вокруг растворилось за пеленой жгущей глаза воды. Исчезла опора, накрапывающий дождь, ветер, и человек рядом с ней тоже словно бы исчезал. Ей нужно держаться, необходимо дослушать до конца, до точки, которую эта бабушка однажды все-таки поставит. Ей нужно подтверждение… Последнее.

– Про то, что тогда было, от него знаю, – продолжала баб Нюра. – И про сейчас знаю, потому что звонил мне пару часов назад. – «Звонил! Все-таки позвонил! Поэтому вы здесь…» – Я хоть и старая, но не слепая и не глухая. По голосу ведь все слышно. Ему тяжело, Ульяша. Он ведь мне и десятой части не рассказал… – «Что сказал?..» – Я-то уже все давно про него поняла. Первый раз позвонил, а ведь сколько времени прошло… Не хочу я помереть, понимая, что ты так и осталась в неведении. Он мне за эти откровения спасибо точно не скажет, но сердце мое кровью обливается, когда на вас смотрю. Не должно так быть. Ни ты этого не заслуживаешь, ни он.

Она замолчала, а Уля понимала, что нет у нее сил ни на что. На вдох и выдох их нет. Все вышли вместе с рыданиями. Остановить которые сил нет тоже. Все…

– Ну что ты, Ульяша? Ну не плачь так! Пойдем ко мне, погреемся, а то ты трясешься уже вся, – сочувственно произнесла баб Нюра. – Чайку тебе заварю с мятой, фотографии покажу, Артем подарил. Егору там на одной десять лет, на другой пятнадцать. Телефон у меня теперь его есть…

– В-вы говорите, «д-добрые люди»… К-кто?..

– Этого я вслух не произнесу, дочка. Знаю, а не могу. За это Егор меня точно не простит никогда. Есть в жизни вещи священные, он это понимает, потому что лишен был. Ты сама подумай… Я все тебе рассказала как есть, без утайки…

Пунктирные мысли пробивали путь к мозгу, чужие фразы всплывали и исчезали в памяти сигнальными огнями. Звенья разорванной в нескольких местах цепи сами вложились одно в другое, образуя цельное кольцо. Уля отказывалась принимать единственно возможный теперь ответ. Отказывалась, но он настойчиво прорывал возведенную блокаду, обращая все вставшие на его пути препятствия кучкой мелкой стружки. А стружку превращая в золу да сажу. Разносимую по седым окрестностям ледяным октябрьским ветром.

«………………

„…Подумал, какой классный парень. Легкий, улыбчивый. Простой… Приятно с ним. А тут… Мертвый. Понимаете, да? Ну, не в том смысле…“

…………………

… „Какая-то жесть случилась, Уль. Клянусь, так и есть. В первый раз он уходил после гибели семьи“………

………………

……„Лишен был“…

………………

… „Я умею лишь гробить“…

………………

„Ты ведь все одна да одна… Почему так, Ульяша, не задумывалась ты?“»

У нее больше нет своего угла. Дома. Семьи. Ее самой больше нет.

«………………

Мама……………

………………

Не может быть… Нет.

………………

Мама…»

* * *

– Мама! Не тебе меня судить! Я не ты! Я не стану терпеть к себе свинское отношение, не буду тобой! Никогда и никому больше не позволю топтаться на моей душе! И на ее! Не позволю, слышишь ты меня?! Не дам ломать нам жизнь! Моя дочь – все, что у меня есть!

От крика горло начало саднить. Голова трещала, под ватными ногами исчезал пол, пространство кружилось, а это значит, что сбить давление все-таки не удалось. Позвонила маме, называется. Решилась наболевшим поделиться. Знай Надя наперед, что именно и в каких формулировках услышит, отринула бы эту идею на подступах.

Да, мама неоднократно выказывала беспокойство «проблемами» Надежды на личном фронте, сопровождая причитания призывами «проявить толику благоразумия и хотя бы Ляне свои убеждения не навязывать». Вот только мнение свое она, человек неконфликтный и тактичный, обычно озвучивала довольно мягко, а нередко даже завуалированно, так что, набирая номер, Надежда не ждала ушата ледяной воды, без предупреждения опрокинутого прямиком за шиворот.

Честно говоря, не собиралась она посвящать мать в подробности происходящего сейчас с дочкой, планируя поговорить о Вите, неожиданное примирение с которым вызывало в душе отнюдь не радость, а сомнения в том, насколько разумно давать человеку еще один шанс. Но все дело в том, что к этой минуте нервы звенели оголенными проводами, отчаяние достигло пика и нужда в поддержке и совете ощущалась остро, как никогда. Позвонила. Превозмогая боль и страх, поделилась беспокойством насчет Ульяны, опустив лишь информацию о своем разговоре с Егором, а во всем, что касается собственных переживаний, вывернувшись перед ней наизнанку…