Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

соседки лежала тень, несколько пепельных прядей выбивались из-под белого пухового платка. Сложенные в тонкую сочувствующую полуулыбку губы чуть подрагивали, но серые глаза смотрели ласково. Грузно приземлившись рядом, баба Нюра вздохнула и пробормотала тихо:

– А я вот как раз к тебе путь держала. Дай, думаю, проведаю, а то на сердце неспокойно что-то. Вижу, не зря шла.

– Здравствуйте, баб Нюр. Я в порядке, спасибо, – пробормотала Уля, выдавливая из себя кислую улыбку. – Как сами?

Бабуля укоризненно покачала головой:

– Ни ты врать не умеешь, ни он. И оба меня за слепую держите. Ай-яй-яй! Все хорошо у меня вашими молитвами, дети. Жаловаться грех. Но вижу, у тебя не все в порядке, девочка моя.

Уля отвела вновь повлажневший взгляд, отказываясь от попыток переубедить эту сердобольную старушку. Что тут скажешь? И зачем лгать, призывая ее не верить своим глазам? Никаких сил на притворство не осталось, истрачены. Да и бесполезно, судя по всему, все это. Баб Нюра снова прямо в душу смотрит, как в тот раз, когда… Когда одним летним вечером сказала ей, сидя на этой самой лавке: «Хороший парень. Но несчастный». Когда пыталась уверить Ульяну в ее для него значимости.

– Все будет нормально, – прошептала Уля в сторону. – Однажды…

Опершись всем телом на свою клюку, чуть подавшись вперед и прокашлявшись, баба Нюра произнесла задумчиво:

– Знаешь, милая, многое я на своем веку повидала. Много раз запрещала себе вмешиваться, о многом по чужой просьбе умолчала. Но есть вещи, которые я не могу разрешить себе в могилу унести. Глядя, как вы оба мучаетесь, понимаю, что не могу. Это даже хорошо, что ты тут сидишь. Никто нам с тобой не помешает. Дома-то у тебя мать, поди…

При упоминании о матери от голоса старушки повеяло вдруг стужей, и Уля зябко поежилась. Почему в баб Нюре так всколыхнулось вдруг, оставалось лишь гадать, но спрятанную глубоко и прорвавшуюся наружу обиду, а может даже боль, уши уловили безошибочно.

– Хочешь, ко мне пойдем? – участливо поинтересовалась баб Нюра. – Прохладно…

Ульяна покачала головой. Непогода ничто по сравнению с мертвенным холодом, что погрузил душу в состояние летаргического оцепенения. Этот холод так и не оставил со дня возвращения с Камчатки, и температура воздуха с тех пор не имела для Ули значения.

– Ну, как знаешь, – баб Нюра согласно кивнула головой. – Подышать тоже полезно, каждый день себя выгоняю…

– Правильно, – отозвалась Ульяна меланхолично. В присутствии этой женщины становилось словно чуть спокойнее, и мысли о том, как она выглядит в ее глазах, затихли, попрятавшись по темным углам. Уля чувствовала окутывающее ее ласковое тепло. Хотелось придвинуться ближе, положить голову на плечо, как всегда любила класть на мягкое плечо собственной бабушки, и сидеть не двигаясь. Смотреть вдаль и ни о чем не думать.

Не думать не выходило. Рой сбивчивых мыслей продолжал гудеть в готовой лопнуть голове, мешаясь в кашу. Теперь к ним добавились новые: баб Нюра хотела о чем-то рассказать… Рот уже открылся, чтобы спросить о причинах для волнений, но бабушка ее опередила.

– Не дает тебе покоя твой вопрос. Вижу: он на лбу у тебя до сих пор написан, – негромко констатировала баб Нюра. – И догадываюсь, что он тебе на него так и не ответил. Так ведь?

Уля заторможенно кивнула, чувствуя, как потихоньку начинает неметь тело. Вот, значит, о чем, точнее о ком, баб Нюра говорить собралась. Там важное что-то… Нечто такое, что бабушка, по ее же словам, больше не могла держать в себе. Что?..

– Такой уж он у нас с тобой упрямый, Ульяша, – сокрушенно вздохнула собеседница. – Если что решил, то все, не переубедишь. Это упрямство когда-то выжить ему помогло… Против моего вмешательства всегда был… – хмурясь, покачала она головой. – Для него ведь на свете ничего важнее семьи нет, запрещал мне на эту тему говорить. А оно вот ведь как получилось… Чужую ношу Егор мой на себя взял. Тяжелую, дочка… За что люди с людьми так поступают? Неужто мы звери какие?.. Чем от них отличаемся?

Чувствовалось, как непросто давалась баб Нюре каждая произнесенная фраза, в каких муках рождались слетавшие с губ слова. Беспокойно заерзав на месте, старушка поспешно достала из кармана пуховика видавший жизнь платочек и промокнула глаза. А Уля ощущала, как мышцы обращаются комьями ваты. Мозг медленно осмыслял поток речи, в какой-то момент показавшийся ей хаотичным и совершенно бессвязным. Только-только сказанное с превеликим трудом оседало в голове, и вместе с заторможенным осознанием крепло чувство, будто прямо сейчас ей в руку вложили самый кончик нити запутанного клубка.

Закостеневшие извилины запускаться отказывались наотрез.

«Чем мы отличаемся от зверей?..»

– Я ведь этого мальчика и историю его семьи досконально знаю, с мамой его столько бесед по душам у меня состоялось – не счесть, – теребя в подрагивающих пальцах посеревший от времени тканевый прямоугольник, продолжила баба Нюра. – Так что позволь мне сначала кое-что тебе объяснить.

Интонации дребезжащего голоса заставили невольно внутренне подобраться. Нет, они звучали вовсе не угрожающе, не предупреждающе. Горестно. И Улю вдруг обуял животный страх. Шкурой чувствовала: ее давно разрушенный мир вот-вот рассыплется в пыль, что подхватят и унесут порывы ветра. А новый на его месте не родится. Баба Нюра знает. Знает. У нее есть ответ на вопрос, который мучает Ульяну больше чем полжизни. И цепляясь слухом за надтреснутый голос, а взглядом – за ходуном ходящие руки, Уля теряла уверенность, что сможет справиться с правдой.

– Уж не знаю я, чем наш разговор для тебя обернется, но нет сил моих больше молчать, – задребезжала баб Нюра, считывая Улины мысли с лица. – Я тринадцать лет молчу, потому что Егор был категорически против. Но если смертушка моя обгонит справедливость на повороте, я упокоиться с миром не смогу. Буду в гробу своем с боку на бок переворачиваться, пока косточки не истлеют. Я всю жизнь радела за справедливость, и он меня когда-нибудь простит, – мотнув головой, всхлипнула она в платок. – Разве ж можно такое допускать? Как же я позволила такое допустить? Второй раз!

– Что вы такое говорите, баб Нюр? – ужаснулась Ульяна. Мысли путались, осознать, к чему она клонит, решительно не получалось, но кровь леденило понимание: ведь однажды эта старушка и впрямь отправится на тот свет, и тогда Егор останется совершенно один. Лишится последнего близкого человека. – Какая еще смертушка? Вы о чем?

– Так сколько мне лет, милая! Я ее не боюсь, – баб Нюра вскинула подбородок, и глаза блеснули решимостью. – Вообще ничего не боюсь, только мук совести на смертном одре… Когда уже поздно будет… Так вот, Ульяша, я должна рассказать тебе кое-что о человеке, которого выбрала ты и который выбрал тебя. Ведь жизнь иных не щадит. А Егор наш – самое