Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

Уля с усилием протолкнула в горло застрявший там ком. Нет смысла беречь от баб Нюры чужую тайну: только что она сказала, что знает о Егоре все. И подтверждает это утверждение своими же вопросами. Продравшись через барьеры, с губ слетело хриплое и безжизненное:

– В детдоме.

– Значит, сказал все-таки… Ну, слава богу! Большое дело! Молодец, – искренне обрадовалась баб Нюра. Она будто облегчение испытала, чего не скажешь об Ульяне. Поработивший сознание ужас мешал дышать, внутренности стянуло, и душа сжалась от страха перед правдой, которую эта бабушка готовилась озвучить. Уле казалось, что она перестала ощущать тело, обернувшись теперь клубком оголенных нервов. – Да, дочка, Егорушка Вале с Артемом не родной сын. Родных матери и отца мой мальчик не помнит: отказались от него вскоре после рождения. Представь, беспомощного младенца на улице оставили. Ночью! Укутанного, запеленатого, чтоб не уполз. Ему же и года не было, если тощему досье верить! – всплеснула баб Нюра руками. Голос ее звенел горечью. – Там в строчке о возрасте попадания в учреждение написано: «Данные о дате рождения отсутствуют. Общее развитие ребенка – по нормам девяти месяцев, рост и вес – по нормам шести месяцев». Отмечены показания дедушки, который его в дом малютки принес. Дедушка рассказал, что под утро дело было, разбудил его детский рев. Выскочил на плач из дома, доковылял до автобусной остановки, а там коробка… По Валиным словам передаю тебе. Информации о родителях у государства нашего нет, – отчаянно мотая головой, продолжала баб Нюра. – То времена такие были, Ульяша… Смутные. Темные. Страшные. Голодные. Каждый сам за себя. Выживали как могли… Целая страна развалилась. Хорошо, не в лютые морозы случилось, а то замерз бы мальчишка насмерть. Ушла бы невинная жизнь.

«„…не мама, не папа, а огромный зал, наполненный детьми. Гигантский… и там много нас. Я не помню своей матери“».

Сердце колотилось часто-часто, а голова вновь закружилась, как кружилась каждый раз, стоило подумать о его судьбе. Обхватив себя руками, Уля пыталась сохранять крупицы разума и слушать. Но глаза вновь зажгло, а в ушах зазвенело.

– Жизнь жестоко с ним обошлась, и он платит ей недоверием. Значит, рассказал… Хорошо… – ободряюще закивала баб Нюра. – Тогда легче тебе будет принять то, что я хочу попробовать объяснить. Ты сильная, Ульяша, сможешь. Придется, если действительно понять хочешь…

Внимательный взгляд скользнул по лицу и остановился на широко распахнутых глазах. Бабушка словно желала укрепиться в своей в Ульяну вере. И призывала к стойкости.

– Валя с Артемом забрали Егора в его неполные восемь лет. Забрали закрытым на семь замков, молчаливым, недоверчивым ребенком. Хорошего ведь от людей он не знал, как тут откроешься? Я его как в первый раз увидела, так и подумала: ну, волчонок. Как пружинка сжатая, ото всех ожидал подвоха, никого к себе не подпускал. На каждого глядел с опаской и подозрением. – «„Мы все – му-у-у-сор… Смешно. Вроде люди, вроде нет…“» – Валечке на тот момент стукнуло двадцать пять, она ради Егорушки оставила работу и осела дома. Всю себя ему готовилась отдать, на ноги поднять, научить жить в этом мире. Лишь через семь лет устроилась, когда почувствовала, что можно. А Артему, стало быть, исполнилось тридцать, он мануальной терапией занимался, семью кормил. Святые были люди…

«„Ее больше нет, и иногда снова накрывает… Ее не хватает…“»

Монолог прервался, и Уля вновь почувствовала на себе долгий испытующий взгляд. Рассказ баб Нюры наслаивался на его собственный. Жуткая картина дополнялась новыми штрихами и тенями. Глаза вновь застила вода, и Ульяна пыталась прятать лицо, опустив голову ниже. Послышался тягостный вздох, и морщинистая кисть коснулась рукава парки, будто утешая или умоляя крепиться. Баб Нюра, прочистив горло, продолжила:

– Как дело было-то? Жили они в маленьком поселке, где тот детский дом стоял. И вот Валюша как-то мимо шла и самого воробышка-то и заприметила, – в тихом голосе Уле почудилась улыбка: представила, наверное. – Незнакомым ей ребенок показался. Она же как?.. Постоянно на работу да с работы там ходила и все их разглядывала, если гуляли они. Но этого раньше, говорит, не замечала. Говорит, видела бы, запомнила, с глазюками такими. Мы с ней подсчитали потом, и вышло у нас, что перевели его как раз, новеньким еще был. – «…„А в шесть меня перевели в поселковый детдом, там в школу пошел“». – В общем, высыпала вся орава во двор, а он в сторонке, сам по себе. Они к нему гурьбой задирать, а он на них сначала ноль внимания, а потом ка-а-ак двинул какому-то кабану! И отстали. Не испугался ведь… – глухо протянула баб Нюра. – Никогда ничего не боялся мой мальчик. Ты представь, Ульяша, какие там у них порядки тогда… Дедовщина… – «„…был привычнее удар в рожу или под дых…“» – Брань, сигареты. И Егор туда же. Семи ведь не было, а задир своих трехэтажным обложил, – сокрушенно вздохнула она. – А в другой раз он сам заметил, что она его разглядывает. Рассказывала мне Валюша, что тогда его обреченного взгляда не выдержала. Отвернулась и ушла быстро-быстро. А потом ночь не спала. Он ведь у всех брошенных детишек такой. Взгляд-то. Они же думают, дочка, что виноваты в чем-то, раз там оказались. А в чем именно – не понимают. Только осознают потихонечку, что ничего не изменится. Теряют надежду на маму, на свой дом…

«„В пять лет я о себе понимал уже все. А в четыре часто представлял, какая у меня мама, придумывал, как она за мной придет, из окна высматривал… Думаешь, пришла? Десять раз“».

Покоящаяся на Улиной руке слабая кисть соскользнула: кажется, баб Нюра вновь достала платок. А Уля чувствовала, что не поможет ей ни платок, ни чай с ромашкой, ни Юлька, ни папа, никто и ничто. Тело окостенело, подбородок бесконтрольно трясся, сердце болезненно сжималось, и плакала душа. Голова бессильно упала на грудь, и Уля спрашивала себя, что она будет делать потом, когда баб Нюра закончит? У кого искать спасения? В каком углу зализывать свежие раны?

– Так он на нее тогда посмотрел, – спустя, наверное, минуту молчания продолжила баб Нюра, – тут же Валюша и про бранный язык забыла, и про сигареты. Сердце, рассказывала, упало в тот момент. Ребенок ей сниться стал. Своих детей у них ведь не было, Вале уфимские врачи поставили бесплодие, а они уж больно мечтали. И вот она, значится, стала из ночи в ночь видеть, что сынок у них и в семье счастье. И она там, во сне, по имени его называла. Представь, когда еще знала… – с трепетным придыханием вымолвила она. – Решилась снова прийти туда на прогулке, слушала, кто к