Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

сжимались: вдруг запоздало понял, что не в состоянии сымитировать ни радость, ни довольство, ни равновесие, ни даже относительное спокойствие – ничего. Стоит открыть рот – и она все поймет. Угадает эту мелодию с двух нот[46].

– Кто это? Говорите! Егор, это ты там?

– Баб Нюр, да… я. Здравствуйте. Как вы? Здоровье как? Проснулись?

На том конце ахнули, ойкнули и запричитали, а сердце, слушая дорогой ему трескучий голос, закололо и болезненно сжалось, словно в стальном кулаке стиснутое. Отмахнувшись от вопросов о собственном состоянии, она стала спрашивать сама, перемежая вопросы тихими всхлипами. А он ощущал себя конченой скотиной, обрекшей бабушку на волнения и одиночество пустой квартиры. «Да как же ты?..» «Да что же ты натворил?..» «Что ты делаешь со своей жизнью?..» «Ты бы ее видел!» «Объясни мне, кто тебя надоумил?..» «Ты же совсем другого хотел…»

Пытался было перебить, переключить тему, но она и слушать ничего не желала, сквозь слезы требуя не заговаривать ей зубы и отвечать. Банальная логика подсказывала, от кого именно баб Нюра узнала о произошедшем, выдерживать тихий плач оказалось выше оставшихся сил. Такой он не слышал ее никогда. И слова, снося барьеры, прорвались на волю.

– Не м… Не могу, баб Нюр… Вы же знаете меня. Видите же, что я всю жизнь все вокруг рушу. Не умею создавать. Не хочу, чтобы… – озвучить невозможно. Но продолжать держать в себе – все равно что, сидя на электрическом стуле, собственной рукой поливать темечко тоненькой струйкой воды. – Не хотел усугублять. Все ведь повторилось бы… Лучше уж сразу, меньше…

«Меньше боли ей…»

– Да кто же тебе такую ересь внушил?! – в сердцах воскликнула баб Нюра, а прямо перед глазами стояло горестное выражение ее лица.

«Какая разница?..»

– Баб Нюр… Это не ересь. Это правда.

– Егор, ведь кто-то тебе сказал! – сквозь всхлипы продолжала стоять на своем она. – Не обманывай меня, я чувствую, не ты это… Не ты.

«Кто же еще?..»

– Я, – обессиленно констатировал он. – Я и сам не слепой. Просто… встряхнули немного.

На том конце вновь охнули, выдохнули и запричитали. Зачем он все это ей говорил? Знал же, что разволнуется, что расстроится, что давление. Но не мог больше оставаться с этим один на один. Не выдерживал. И нуждался в плече. В том единственном хрупком плече, что пока у него оставалось.

Зря он… Не нужно было.

– Кто, Егор? Кто встряхнул?! Опять она? Мать ее? Мальчик мой, пожалуйста, только не молчи!

Не молчать? Как? Язык отнялся. Не поворачивался обвинять в принятых решениях кого-то еще. В висках пульсировало, мозг больше не сопротивлялся, сердце, грозясь в противном случае разорваться, умоляло продолжать разговор. А губы вновь слиплись.

– Господи спаси, я так и знала! – верно истолковав его безмолвие, забормотала баб Нюра. – Одного раза ей мало оказалось, ведьме полоумной! Что еще она тебе наплела?!

А сказать как? Как заставить себя произнести вслух разящую насмерть правду о себе же?

Наверное, если очень захочешь спастись, окажешься способен наступить на горло своей же песне. Отрежешь попавшую в жернова руку, чтобы не затянуло и не перемололо целиком. Вгонишь меж стиснутых зубов домкрат и разомкнешь челюсти, дав черноте выход, чтобы она не переварила тебя изнутри. Будет адски больно, будешь хрипеть и харкать кровью, но ты себя принудишь. Если действительно хочешь жить.

Не так уж и давно он через это уже проходил.

– Ничего нового. Все это я и сам знаю… Что я у нее отбираю единственную дочь. Что встаю между ними и из-за меня их семья рушится. – «И это так». – …Подвожу ее к краю пропасти и обрекаю. Что наиграюсь за неделю и через колено ее переломлю. А она вытерпит что угодно… От меня.

Слова давались с гигантским трудом. Егор помнил монолог Надежды Александровны дословно: разбуди его кто посреди ночи, наверное, воспроизвел бы без запинки. Как и предыдущий, столетней давности. Больше месяца он мысленно обращался к мнению Улиной матери днем и ночью, вновь и вновь уверяясь, что поступил правильно, и все в нем сейчас вопило. Но… Не хотел нести собственную боль в родное сердце. И пытался выключить эмоции и хотя бы не цитировать дословно.

– Что я заиграюсь и это плохо кончится, я ее уничтожу, – прикрыв глаза и цепляясь слухом за глухую тишину на том конце трубки, продолжил он. – Что на осине не растут апельсины. Что я не смогу дать ей ничего, что со мной ее ждет деградация и муки. Что… Что не умею… любить, что это патология, о которой ей говорила еще мама[47].

«Мама…»

Может, он бы с горем пополам и выдержал удар, но – мама. Так думала его собственная семья, которой он был готов отдать и, как ему казалось, отдавал все. Слабой искрой в кромешной мгле мелькала надежда, что со временем мама все же смогла и сама почувствовать если не любовь, то хотя бы благодарность ребенка, в которого вложила все и больше, чем все. Надежда Александровна упоминала, что «за Улю» мама просила в его десять. Впереди у них с семьей было еще пятнадцать счастливых для него лет вместе. Может, и почувствовала… Мама… А может, так и не смогла.

– Что если я желаю ей добра, то должен перестать вести себя как эгоист, вселять пустые надежды и рушить ее жизнь. Ее мать права, баб Нюр… Она достойна большего. А вот такого – нет.

Там беззвучно плакали, несмотря на то что он приложил все силы, чтобы удержать себя от детонации в прямом эфире. И еще секунду назад ему казалось, что справился.

– Господи… Когда? – прерывая повисшее молчание, тихо всхлипнула баб Нюра. – Когда же такое случилось?

– Неважно.

– Старая бесчеловечная ведьма! – вскричала она вдруг. – Ни стыда ни совести! Ничего святого! А ты! Егор… – голос внезапно упал, послышался судорожный вздох. – Какой же ты у меня дурачок! Мир еще таких не видывал! Как ты мог в эту чушь уверовать?! Кого послушал? Грымзу злобную, она же собственную семью разрушила! И за дочь свою принялась! Да как же ты – и не можешь? Да если бы у меня не было тебя, я бы померла давно с тоски. Ты меня вытащил с того света! Все, что у меня есть, – это ты. Слышишь ты меня? Неужели не понимаешь? Егорушка, а Ульяша?.. У тебя же ближе нет. И у нее нет. Что же ты наделал? Почему сразу ко мне не пришел? На те же грабли второй раз! Ничему жизнь тебя не научила!

Наверное, другого Егор и не ожидал. Баб Нюра все его беды всегда принимала чересчур близко к сердцу. Болела не меньше его самого. И если бы не ощущение, будто мозг готовится вот-вот выключить системы