Читать книгу - "Возвращение домой. Как исцелить и поддержать своего внутреннего ребенка - Джон Брэдшоу"

меня тянуло к этим людям, особенно к Фридриху Ницше. Какая ирония судьбы! Я был студентом римско-католической семинарии, где все занимались изучением святого Фомы Аквинского, а я изучал труды Ницше – философа, который провозгласил «смерть Бога». Я помню, насколько был потрясен, когда впервые прочитал эти строки у Ницше:

Если эти христиане хотят, чтобы я поверил в их Бога, лучшие песни должны бы они мне петь; чтобы научился я верить их избавителю, избавленными должны бы выглядеть его ученики. Я бы поверил только в такого бога, который умел бы танцевать.

Бог, который умеет танцевать! Бог, который радуется и празднует жизнь! Как это далеко от мрачных черных одежд семинарии, священного молчания и запрета на какие-либо особые дружеские отношения между новичками. Радостное празднование и танцы были последними вещами, о которых шла речь в моем религиозном обучении! Меня учили умерщвлять плоть, потуплять глаза и отрицать эмоции. Правило смотреть всегда в пол означало, что мы не должны были видеть вокруг ничего, что могло бы пробудить нашу плоть. В действительности я был абсолютным узником старого порядка. Достоевский верно передал это в «Великом инквизиторе». Если бы Иисус вернулся сегодня на землю, они бы заперли его. Он пришел, чтобы освободить нас, но это слишком великая цель для старого миропорядка. Иисус призывал нас к творчеству и проявлению нашего уникального «Я». Как наш образец для подражания он сказал: «Прежде нежели был Авраам, Я есмь». Они распяли его за это. Старый порядок готов распять нас всех за выражение нашего «Я есть» и за стремление к творчеству.

В семинарии подчинение авторитету было правилом, которое мы запоминали и читали четыре раза в год. У меня была новая мать (Святая Мать-Церковь) и новый отец (мой отец-настоятель), но я оставался погруженным в свою духовную рану.

Но я не был полностью потерян. Мой чудо-ребенок зашевелился. Он побудил меня написать диссертацию о Ницше. Я назвал свою работу «Философия как дионисийское знание». Ницше интересовался богом Дионисом – богом экстаза, вина и необузданного творчества. Он противостоял богу Аполлону – богу формы и четкой дисциплины. Он знал, что они оба необходимы для искусства и жизни, но ему было трудно уравновесить их в своей собственной жизни. При написании диссертации я понял, насколько неадекватна философия без дионисийского элемента. Для Ницше философия была почти самой поэзией. Это была чрезмерная реакция на застывший аполлонический рационализм его времени. Я почувствовал эту дионисийскую силу, лежащую в основе творчества Ницше. Я видел, как важно было найти баланс между аполлоническим и дионисийским началом. (Дионисийское является дикой творческой энергией чудо-ребенка, а аполлоническое является формой и структурой, воплощающей эту глубокую поэтическую энергию.) Умом я понимал это, но не знал, как примирить их в собственной жизни. Поэтому я сделал выбор в пользу Диониса.

Теперь мой верблюд превратился в рычащего льва. Я восстал против сил старого порядка, попирающих саму жизнь. Поначалу это был бунт разума. Но мой алкоголизм не позволил оставить это исключительно на интеллектуальном уровне. Старый порядок призвал меня к себе. Мне сделали выговор и отругали за мое непослушание. Мой бунт продолжился, и в ночь дионисийского безумия в три часа утра я бегал пьяным по монастырским залам, выкрикивая проклятия властям и стражам старого порядка. Мой чудо-ребенок требовал революции! Меня отстранили от обучения на год. Мое посвящение в духовный сан тоже было отложено, в то время как мой класс был посвящен на следующий день после моего изгнания. Уф! Вскочил буквально в последний вагон! Старый порядок почти победил.

В поезде, везущем меня из Торонто в Техас, я пил. Эль успокоил мою измученную душу. Я понятия не имел, что происходит. Мой раненый ребенок страдал от стыда. Постепенно, в течение следующих месяцев, я научился прислушиваться к своему чудо-ребенку. Он пришел ко мне со словами Ницше: «Ты искал самое тяжелое бремя из всех и нашел себя». Не было никого, кто мог бы подтвердить мое существование. Мне потребовалось немало мужества, чтобы уйти из Ордена, и они сделали все, что было в их силах, чтобы усложнить мне задачу. Они дали мне четыреста долларов, чтобы я мог отыскать свой путь. Мне было 30 лет; у меня не было ни машины, ни одежды, ни крова. Когда я уходил, никто мне не звонил, не подбадривал и никак не поддерживал. Мужчины, с которыми я прожил под одной крышей десять лет, многих из которых нежно любил, следовали неписаному правилу: не разговаривать и не вступать в контакт с уходящим братом. Дядя, который устраивал вечеринку, когда я поступал в семинарию, чтобы стать священником, сказал мне, что он знал, что «у меня кишка тонка, чтобы довести дело до конца». Я чувствую эту старую ярость и боль даже сейчас, когда пишу эти строки.

Подобно изгнанному ребенку из мифов, я был одинок перед стихиями мира. До этого я успел поработать лишь офисным посыльным и продавцом в бакалейной лавке. Я не знал, куда идти и что делать. Глубоко внутри мой чудо-ребенок подталкивал меня вперед. Когда я оглядываюсь назад на те дни, я не знаю, как я это сделал. Мой алкоголизм достиг своего апогея. Я чувствовал себя совершенно потерянным и одиноким. У меня не только не было машины, я даже не умел водить. Я был в ужасе. В конце этой дороги меня ждала только государственная больница Остина.

Выписавшись из больницы, я присоединился к группе 12 шагов, которая помогала восстанавливаться от алкогольной зависимости. Я увидел себя в разбитом состоянии в отражении глаз моих собратьев – таких же раненых детей. Все мы были «младенцами, плачущими по ночам», которые нуждались в поддержке друг друга. Внутренний толчок, который привел меня к бегству от старого порядка, нашел свое подтверждение в глазах моих выздоравливающих товарищей. Я начал по-настоящему видеть себя, слушая, как другие – все выздоравливающие алкоголики – делятся опытом, силой и надеждой. Я обрел стабильность; я нашел пространство, в котором мой чудо-ребенок медленно проявлялся впервые за последние двадцать пять лет.

Сегодня на самом глубоком уровне я знаю, что я – уникальный! Я вспыльчивый, обидчивый и эгоистичный; но также любящий, любознательный, по-настоящему творческий и временами даже удивляющий самого себя человек.

Величайший урок в моей жизни состоит в том, что творчество преодолевает насилие и является ответом на насилие.

Прошло много времени, прежде чем я смог увидеть, как мой чудо-ребенок все это время направлял меня. Энергия для изучения Ницше, Кафки, Кьеркегора и Достоевского исходила от него. Теперь я понимаю, почему я отождествлял себя с этими людьми. Я благодарю их. Они мои отцы в самом прямом смысле этого слова. Они помогли