Читать книгу - "Дочери и матери. Материнская фигура в жизни женщины - Евгения Карлин"

потому что эмоции и реакции моей мамы были вызваны исключительно ее собственной внутренней динамикой, переживаниями успеха или неуспеха, гордости или стыда, уверенности или сомнений.

Ее недовольство собой обрушивалось на меня в виде обвинений и открытой ярости. А внутренняя боль заставляла меня искать причины в собственном поведении.

Я была ребенком, раскаченным на качелях, – и движение это по сей день живет во мне. Амплитуда уже не та, что прежде. Я освоила слово «достаточно»: что я достаточна, какая есть, чтобы быть любимой, счастливой. Чтобы просто быть и жить.

Я поняла, что мое ощущение собственной ценности и внутренняя правда важны не меньше мнения других людей. Я могу присвоить свои достижения и успехи как заслуженные, при этом не отождествляя себя с ними. Я ценю собственный труд, вложенные усилия и с уважением отношусь к себе и своему делу… Но все-таки время от времени я обнаруживаю себя вовлеченной в историю, где хочу что-то кому-то доказать, заслужить признание Другого, выпросить его любовь – именно того, кто, возвысив меня, обесценит и отвергнет. Словно заколдованная, я хочу быть увиденной тем, у кого в душе нет места для другого человека, чье внутреннее пространство занято только своим Я, кто раскачивается на качелях – от грандиозности до незначимости, – и, не в силах вынести несовершенство и стыд, «видит» их в Другом. Кто находит причину своих внутренних болезненных процессов во мне, пользуется моим ресурсом, как своим; кто, будучи гостем в моем доме, бесцеремонно занимает в нем место хозяина, моего хозяина. Кто, обрушиваясь на меня, говорит, что я спровоцировала, что я во всем виновата, что я ничтожна в самых разных смыслах. А я люблю и ненавижу такого хозяина, как любила и ненавидела свою мать, позволяя ей пользоваться всем, что имела.

Такими изматывающими были три любовные истории моей жизни. Последняя из них развернулась несколько лет назад и длилась совсем не долго. Несколько недель разрушения после восторга и триумфа понадобились мне, чтобы сказать «стоп», чтобы остановить и остановиться, перестать воспроизводить отношения с моей мамой. Навсегда ли? Наверное, нет, но я уже гораздо быстрее пробуждаюсь ото сна и возвращаюсь на свою собственную орбиту.

Психотерапия не всегда исцеляет наши травмы, но она дает более ясное понимание происходящего, позволяет реагировать быстрее, видеть собственные ранние истории в искажении настоящего.

3. Мамино благословение

Столько претензий к матерям… И если я говорю, что люблю свою маму, что она замечательная, то многие из моего окружения относятся к этому с недоверием. Столько психологических заметок, книг, подкастов раскладывают наши отношения с родителями, обнажая идеализацию, несепарированность, психологическое насилие, которое мы принимали за норму. Однажды на одном психологическом семинаре, когда я сказала, что у меня прекрасная мать, одна участница так и сказала мне: «Вы, видимо, просто застряли на стадии зависимости от нее». Любить и уважать свою мать – это зависимость от нее? Скучать по ней, волноваться и заботиться – это зависимость?

Моя мама – обычный человек. Необычна она только тем, что она – моя мама. И это многое меняет. Не в том, что она должна быть лучше других, как-то особенно меня понимать и жить для меня, но в том, что она тот человек, которого я знаю дольше всех на свете, с кем у меня самые долгие отношения, кто заботился обо мне и любил меня. Она любила так, как умела, без проникновенного отношения и какой-то особой деликатности, но с ответственностью, которую она на себя взяла, родив меня и воспитав.

Моя мама в социальном контексте – очень простая женщина. После школы она поступила в техникум, потом много лет работала швеей. Она не задумывалась о своем особом призвании или смысле жизни (во всяком случае, мы никогда об этом не говорили с ней), она просто работала, просто занималась домом, просто ухаживала за пожилыми родителями, а потом стала помогать мне и с моими детьми. И мне, и моим дочерям она шьет платьишки. И мне, и им они часто не нравятся. Но ей нравится шить, и красоту она видит именно так. А носить или не носить – уже наше дело.

Мама всегда желала мне добра – да, по-своему, так, как видела добро сама. Но как еще она могла его видеть? С перспективы моего возраста, моего поколения, моего опыта, моей внутренней картины мира? Конечно, нет! Именно возраст, поколение, опыт, внутренняя картина мира определяют ее и меня как двух разных людей.

Я желаю себе несколько иных вещей, чем она желает мне, как и наоборот. Например, она хочет покоя, а я – активности (и ей, и себе); или я себе хочу приобрести новый мотороллер, а она считает, что мне нужна более тихая уютная квартира, чтобы я больше времени проводила дома. Но, если не вдаваться в детали, в самом общем понимании и я, и она хотим (себе и друг другу) одного и того же – счастья. Пусть у каждой из нас оно и будет свое. Мы иногда «шьем» его друг для друга, но носить – необязательно.

То, что мама желала и желает для меня счастья, я считаю материнским благословением, остальное уже не так важно. Она выбрала родить меня – с сомнениями или без сомнений, – но она выбрала, чтобы я жила, и я живу. Благословение на жизнь, в которой у меня есть мама – простая женщина, швея по профессии, иногда говорящая, на мой взгляд, довольно странные вещи. Но столь же странные для нее вещи я говорю иногда в ответ.

Мама говорит о чем-то своем, я говорю что-то свое – все это для меня намного менее важно, чем изначальное материнское благословение.