Читать книгу - "Дочери и матери. Материнская фигура в жизни женщины - Евгения Карлин"

– Но мне будет достаточно, – поясняет она, – у меня всего несколько вопросов – про мою дочь Аню, ей недавно исполнилось пять. Она уже показывает силу своего характера, а я боюсь причинить ей вред, как-то травмировать.

– Расскажите мне немного о себе и вашей жизни, – прошу я, как делаю обычно при знакомстве, несмотря на то что Оксана сузила тему нашей работы.

– Я работаю в IT-сфере. Мы живем втроем: дочка, я и муж. С дочкой мне никто не помогает, и я, по правде говоря, устала: бабушек нет… Я выросла в интернате, но все в порядке, не стоит придавать этому значение, у меня нет особых переживаний по этому поводу, я благодарна тем людям, которые окружали меня…

Несмотря на то что Оксана предлагает не обращать внимания на ее детство, тот факт, что она выросла без родителей – без матери – в интернате, создает определенный контекст для запроса, с которым она обратилась. Также я отмечаю порядок, в котором она перечисляет членов семьи: «Мы живем втроем: дочка, я и муж». И когда мы подробнее говорим о жизни Оксаны, то обнаруживается, что именно в таком порядке (дочь, она сама и муж) члены семьи имеют для нее ценность и значение. «Аня на первом месте. Я все готова для нее сделать. И крайне сердита на мужа, что он недостаточно внимателен к ней».

Оксана очень хотела ребенка, именно девочку, и с ее рождением муж в семье стал «третьим лишним». Рассказывая о нем, Оксана подчеркивает то, какой он отец (не вовлеченный, по ее мнению), и рассказывает о накопившихся обидах. Все они касаются его отношений с дочерью. Когда же я расспрашиваю о том, какой он муж, то Оксана теряется, не зная, что сказать. Роли супругов на фоне ведущей родительской роли стали для нее совсем не значимыми, но по мере разговора мы обнаруживаем, что лично к Оксане муж внимателен и рассчитывает на такое же внимание и интерес с ее стороны: хочет проводить время вдвоем, просит, чтобы Оксана взяла выходной, пока дочка в детском саду, или чтобы забирала ее из сада немного позже. Но Оксана отказывается.

Я задаю Оксане вопросы о том, что для нее значит материнство. Какая, по ее мнению, хорошая мать – какими качествами она обладает, что делает, а чего не делает? О том, какой матерью была ее собственная. Когда и как формировался образ идеальной мамы, которой она пытается быть? Следует отметить, во многом ей это удается, хотя цена высока: Оксана истощена и измотана нескончаемыми требованиями к себе и тревогой, которую она испытывает по поводу отношений с дочерью.

– Сколько помню себя, я всегда представляла другую жизнь. Жизнь, где есть красивый дом, моя собственная уютная комната, мама и папа. Я и теперь фантазирую о другой жизни. К слову, в ней я разведена, но при этом у меня есть состоятельные заботливые родители, благодаря которым я получила хорошее образование, любимую профессию, квартиру… Я часто представляла, какой мамой буду я, мамой именно для девочки, как буду заботится о ней, любить, защищать, играть с ней, наряжать. Как у нее будет все, что нужно…

– Есть ли у Ани все, что нужно? – спрашиваю я.

– Есть!

– А у Оксаны?

Она задумывается.

– Может быть, сейчас больше внимания нужно маленькой Оксане, а не маленькой Ане? Может быть, Оксане нужно отдохнуть, посвятить себе время, сходить куда-то с мужем?

На нескольких сессиях мы исследовали то, насколько ее собственные детские дефициты повлияли на усиление образа идеальной матери, той матери, которая отсутствовала в ее собственной жизни. Проекция собственных дефицитов на дочь – распространенная история, когда женщины психологически «перекармливают» своего ребенка, но, как и прежде, пренебрегают собственными потребностями.

Оксана поняла и приняла, что опыт заботы о себе самой, умение сказать дочери «нет», периодические отказы ей в сиюминутном внимании и меньшая вовлеченность в «воспитание» отца не травмируют ее, а, напротив, дают ценный опыт для взросления, возможности увидеть Другого не как функцию для удовлетворения собственных потребностей, а как отдельного человека со своими личными особенностями, желаниями, возможностями и ограничениями.

2. Письмо Вероники

Насколько глубинно материнское влияние? Насколько оно всеобъемлюще?

Я сама психотерапевт: в моем опыте годы собственной психотерапии, супервизий с коллегами и множество томов прочитанной литературы, но снова и снова я обнаруживаю болезненные следы, оставленные моей матерью – высокомерной, гордой, красивой и властной женщиной.

То, что я переживала рядом с ней, – нарциссические качели, явление множество раз описанное, взгляду со стороны теоретически понятное… Но как же сложно, непонятно и обманчиво проживаемое внутри!

Я была то самым удивительным, талантливым, необычайным ребенком, то полным дерьмом. Я была выдающейся и ничтожной. И вызывала гордость у своей матери, и все делала не так. Она катала меня на качелях обожания и унижения, восхищения и обесценивания. Она просила меня побыть рядом, выслушать, полюбоваться ее изделиями, а потом внезапно все менялось – и вот она уже обвиняла меня в том, что я что-то не то сказала, не так посмотрела и вообще каким-то образом унизила ее.

Я не понимала, что делала не так. Я была измотана. Я объясняла ей себя, говорила, что она цепляется к моим словам, что я не то имела в виду, что не понимаю, как снова вышло так, что мы ссоримся, что скандал, что я виновата. Я просила прощения и снова шла к ней, веря, что теперь все будет в порядке, что это было какое-то недоразумение, что мама любит меня, что мы можем быть очень близки… Мне лишь нужно перестать ошибаться – быть умнее, вдумчивее, сдержаннее.

С возрастом и благодаря изучению психологии я стала больше рефлексировать. Я искала собственный вклад в происходящее: многократно прокручивала наши с мамой ссоры, думая, что, правда, где-то в чем-то ошиблась, что «поступи я иначе – все было бы хорошо», мама не сердилась бы на меня; что она очень глубоко чувствующая, знающая, что она лучше знает и меня. Я анализировала бессознательные действия, задумывалась даже над интонацией, и все больше напряжения испытывала рядом с ней, тщательнее подбирала слова, больше старалась… Но снова и снова я обнаруживала себя разрушенной, с чувством стыда и виной. Почти каждая наша встреча оборачивалась ссорой, или я уходила от нее истощенной.

В этом не было логики, явной связи с моим поведением и поступками – ровно то, что она восхваляла во мне, она позже могла унижать. В этом не было никакой структуры и связи с внешними событиями,