Читать книгу - "Дочери и матери. Материнская фигура в жизни женщины - Евгения Карлин"

матери или других взрослых в семье, неблагоприятные семейные обстоятельства, отсутствие в жизни ребенка других эмоционально включенных, поддерживающих и заботливых родственников и, конечно, эмоциональная устойчивость и темперамент самого ребенка, поскольку то, что является травмирующим событием для одного, не является таковым для другого.

Если речь идет все-таки о травме отвержения, то обычно она формируется в раннем периоде развития вследствие нарушения привязанности и ее ненадежности (о механизме привязанности мы говорили выше). Это, в свою очередь, приводит к базовому недоверию другим людям и миру, то есть мир кажется скорее небезопасным, несущим угрозу, исходящую как от других людей, так и от возможных неконтролируемых событий.

История Маши

Маша – младшая дочь Анны. Старшая на десять лет Ирина, родившаяся в предыдущем браке, с раннего детства жила отдельно, и воспитывала ее бабушка. Теперь Анна была замужем во второй раз, за мужчиной, с кем долгое время состояла в любовной связи, чьего развода ждала и который значил для нее гораздо больше, чем дети. Быть женщиной для Анны означало быть возлюбленной и женой, а не матерью. Но Володя, второй муж Анны, хотел дочь. У него было двое взрослых сыновей, а он мечтал о девочке. Анна была значительно младше его, и ей казалось, что она и есть его «девочка», беспечная и игривая, но для Володи это было не так. Они прожили пять лет вместе, но мечта о дочери не блекла. Отношения с Анной становились холоднее, прежняя страсть остыла, а новое хорошее не приходило, и тогда Анна решила, что, может быть, рождение девочки все-таки сблизит ее с мужем, что, подарив ему дочь, она сможет получить от него прежнее внимание и любовь. «А если будет мальчишка?» – размышляла Анна над возможной иронией судьбы, но судьба не стала шутить, и ранней весной родилась Маша. Имя для своей долгожданной девочки выбрал Володя. Много лет назад он придумал для дочери имя, а теперь взял ее, маленькую, на руки и больше не отпускал. А от Анны отдалился сильнее. Дочь, которую задумывали как инструмент получения внимания мужа, стала соперницей, легко одержавшей победу с первым криком и тут же получившей главный приз – безусловную и безграничную любовь Володи.

Анна защищала себя и отвергала Машу. На физическом уровне отвержение проявлялось и в том, что она не смогла кормить ее грудью – не было молока. А впоследствии, когда малышка стала подрастать, она крайне редко готовила ей еду – обычно это делал Володя. Анна старалась не замечать Машу, ее потребности, уходя в свои дела, мысли, а после – в болезнь. Психологически она говорила ей: «Тебя нет». После того как Анна заболела, родственники, до этого осуждавшие ее безучастность, стали снисходительнее. Физическое недомогание и ограничения оправдывали ее в собственных глазах и глазах окружающих. Но не в глазах дочери. Маше нужна была мама, ей нужно было ее внимание, ее признание: «Ты есть».

Как мать Анна дала Маше мощнейшее предписание: «Не будь!» И много лет Маша жила с этим родительским посланием, ощущая экзистенциальную вину за собственные желания и потребности, за возможность проявиться, развиваться, жить. Любовь отца поддерживала Машу, но не была достаточна для того, чтобы компенсировать отвергающую мать. И потребовалось много времени и мужества, чтобы развернуться в сторону материнской травмы и излечить ее хотя бы отчасти, хотя бы в той мере, чтобы сказать себе и миру: «Я есть!» Несколько раз на терапевтических группах мне приходилось инсценировать рождение тем, у кого «не было права жить». С помощью других участников и при их свидетельстве происходило психологическое рождение, где человек мог всей силой своего существа заявить о своем существовании, утвердить свое право быть.

* * *

Я уже говорила, что отвержение матерью своей дочери может происходить в разных случаях, но в каждом из них на символическом уровне дочь воспринимается не как ребенок, а как угроза или напоминание о травматическом событии. Приведу примеры таких ситуаций:

– дочери, появившиеся на свет в результате сексуального насилия;

– дочери, появление которых способствовало расставанию с важным человеком;

– дочери, появление которых совпало с трагическими событиями и потерями в семье (в этом случае, даже если само появление ребенка не было с этим связано, ассоциативно он может об этом напоминать);

– дочери, ставшие более любимыми/счастливыми, чем сама мать (о чем шла речь в разделе о противостоянии и соперничестве).

По этому поводу я хочу привести историю моей мамы и отчасти собственную.

История Юлии

Юлия, моя мама, – второй ребенок в семье. Первенец, долгожданный мальчик, умер в день своего рождения от родовой травмы. Юля появилась на свет в конце лета, спустя два года после рождения и смерти брата. И хотя младенец прожил меньше суток, он навсегда остался членом семьи, оказывая, в том числе на свою сестру, сильное влияние. Будучи взрослой, мама рассказывала мне, что ее отец (мой дедушка) всегда хотел сына. Во многом этому способствовали и патриархальные взгляды, которым он был подвержен. По факту он был окружен женщинами: жена, две дочери, потом внучка. «Папа переживал. “Эх, бабы!” – восклицал он с горечью и досадой», – говорила мама.

Юля видела прочную связь между собой и умершим братом. С присущим ей мистическим мышлением, веря в реинкарнацию, она предполагала, что умерший мальчик и она – одна и та же душа. С психологической точки зрения здесь можно ясно увидеть отождествление. Отвергал ли отец свою старшую дочь на самом деле или нет, менее значимо, чем то, каким образом она это воспринимала. К слову, ее младшая сестра подобного непринятия не ощущала. Более того, воспоминания детства моей тети связаны в основном с радостными событиями: прогулками с папой, ходьбой вместе на лыжах, играми в шахматы. У двух сестер были две разные субъективные картины детства и образа отца. И дело здесь не только в том, что для каждого из сиблингов семья разная (ведь кто-то рождается в семье без детей у молодых родителей, а кто-то у родителей постарше, в семье, где уже есть дети), но и в индивидуальном восприятии, зависящем от характера конкретного ребенка. И тетушка, человек мягче и смиреннее, чем моя мама, воспринимала происходящее с большей добротой.

Юлия ощущала вину за то, что она – не мальчик, что, как ей казалось, разочаровала отца. Вместе с виной в ней зрели и другие чувства: обида, злость, горечь, боль отвержения, из-за которых она бунтовала. Жизнь воспринималась ею как битва, где она отстаивала себя, а эзотерический взгляд поспособствовал тому, что она часто действовала как воинственная колдунья.

*