Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

огненную влагу, как лекарство. Кто-то запел. Сначала тихо, неуверенно. Потом к нему присоединились другие. Это была не военная песня. А какая-то народная, грустная, заунывная о доме, реке и любви. Её пели сквозь слёзы, фальшиво, срывающимися голосами, и от этого она звучала пронзительнее любой торжественной оды.

Николаус увидел, как к штабной палатке подъезжает верховой, весь в пыли. Офицеры, выскочившие навстречу, приняли от него пакет с печатями. Официальное извещение. Теперь уже точно. Никаких слухов. Факт.

Вскоре по лагерю прошли сержанты, оглашая приказ, который уже не имел значения, потому что все всё уже поняли: «Война окончена. Бреславльский мир подписан. По условиям…» Дальше никто не слушал. Неважно, какие условия. Важно было одно слово: «окончена».

Наступил вечер. Самый странный вечер за всё время войны. Костры горели, но вокруг них не было привычного уставшего молчания или злобного бурчания. Была какая-то тихая, ошеломлённая эйфория. Люди говорили, но не кричали. Смеялись, но не громко. Как будто боялись спугнуть это хрупкое, невероятное состояние — состояние мира.

Николаус сидел у своего костра с Йоханом и Фрицем. Бутылка шнапса (добытая Фрицем бог весть откуда) медленно переходила из рук в руки. Йохан, уже протрезвев после дневной бури, сидел, уставившись на огонь.

— И что теперь? — хрипло спросил он, не отрывая взгляда от языков пламени. — Всё. Ни стрелять, ни строиться, ни ждать… Ничего.

— Радоваться надо, дубина! — фыркнул Фриц, но в его голосе тоже не было прежней беззаботности. Было смятение. — Свобода! Домой!

— А ты знаешь, как жить-то без всего этого? — повернулся к нему Йохан. — Я вот… не знаю. Как будто ногу отрубили. Опора была — война. Долг. Приказ. А теперь… пустота.

Николаус понимал его лучше, чем кто-либо. Война была адом, но адом понятным, с чёткими правилами. Мир — это неизвестность. Это необходимость заново учиться быть просто человеком. Без мундира. Без орудия. Без постоянной готовности умереть.

— Научимся, — тихо сказал он. — Будем вспоминать, как это — просыпаться не от выстрела, а от пения птиц; работать не для того, чтобы убивать, а чтобы строить; идти по улице и не оглядываться на каждый резкий звук.

Он говорил это, глядя в огонь, но на самом деле обращался к самому себе. Учиться жить. С ней. Если она… если она захочет. Мысль о том, что сейчас можно думать об этом всерьёз, не как о несбыточной мечте, а как о реальной, близкой возможности, снова заставила сердце учащённо забиться.

Поздно ночью, когда большая часть лагеря погрузилась в непривычно глубокий, не тревожимый кошмарами сон, Николаус вышел на окраину. Сел на обгоревшее бревно и смотрел на тёмный силуэт леса, на россыпь звёзд над головой. Где-то там, на востоке, лежал Бреслау. Всего несколько дней пути. Не как беглецу, пробирающемуся через линию фронта. Как свободному человеку.

Он достал из-за пазухи свой кисет. Не с табаком. С письмом и засушенным цветком. Не разворачивая письмо, просто поднёс смятую бумагу к лицу. От неё всё ещё пахло травами и легчайшим, угасающим запахом чернил. Человеческим теплом.

Плечо ныло. Шрамы останутся с ним навсегда, как и память о всём увиденном. Но теперь они были не клеймом войны, а свидетельством того, что он выжил. Прошёл через это и вышел по ту сторону.

Николаус посмотрел на лагерь, на тлеющие костры, на тёмные силуэты спящих людей. Это был его дом. Пока что. Но утром начнётся новая жизнь. Процесс демобилизации, бумаги, расчёты, долгий путь. А потом… потом Бреслау.

Ночь была тихой. По-настоящему тихой. Без дальних выстрелов. Без тревожных окриков часовых. Только ветер в ветвях, да где-то очень далеко — лай собаки. Живой, мирный звук.

Глава 48. Решение

Хаос, в котором все пребывали вчера, к утру начал кристаллизоваться в новую, странную форму ликвидации. Война кончилась, но её механизм нельзя было просто выключить. Его нужно разобрать, смазать и убрать в сарай истории, а людей — распустить по домам. Этот процесс, мучительно сложный, оказался куда запутаннее самой войны. Та подчинялась простой логике: убей или будь убит. Мир же оказался запутанным лабиринтом из бумаг, приказов, списков и противоречивых чувств.

Николаус наблюдал за этим из окна хлева. Двор, ещё вчера представлявший собой образец вымуштрованного порядка — ровные ряды палаток, аккуратно сложенные ящики, чисто выметенная площадка перед орудиями, — теперь напоминал развороченный муравейник. Солдаты таскали свои нехитрые пожитки, сбивались в кучки, громко и бестолково спорили о чём-то. Офицеры, с растерянными лицами, сновали между ними, пытаясь водворить хоть какой-то порядок, но их команды тонули в общем гуле, лишённые прежней, безоговорочной власти. Даже воздух изменился. Из него ушло знакомое, ёдкое напряжение. Осталась лишь пыль, запах разбросанного сена и немытых тел, и какая-то всеобщая, недоуменная растерянность.

В полдень к хлеву подошёл вестовой ещё не утративший важного вида, но уже без той стальной, почти маниакальной собранности.

— Фейерверкер Гептинг? Капитан Штайнер просит вас к себе. Немедленно.

Сердце у Николауса ёкнуло. Всё. Началось. Пришла пора отдавать отчёт не только перед командиром, но и перед самим собой. Он отложил потрёпанную полевую книжку, поправил мундир (бессознательный жест, въевшийся в плоть и кровь) и вышел на солнце.

Капитанская палатка стояла на прежнем месте, но и она выглядела иначе. Полог был откинут, внутрь заглядывало июньское солнце, выхватывая из полумрака знакомые детали: походный стол, заваленный картами и бумагами, складной стул, висящую на стойке шпагу. Но карты были уже свёрнуты в тугие трубки, бумаги лежали не в организованных стопках, а в беспорядочной куче, а на лице капитана Штайнера, сидевшего за столом, лежала печать не командирской воли, а глубокой, неподдельной усталости.

— Войдите, фейерверкер, — сказал Штайнер, не поднимая головы от какого-то списка. — Садитесь.

Николаус, превозмогая привычку стоять по стойке «смирно», опустился на табурет у входа. Колени побаливали — сырость земляного пола давала о себе знать.

Капитан отложил перо, откинулся на спинку скрипящего походного кресла и уставился на Николауса. Его взгляд, обычно холодный и аналитический, сейчас был просто усталым.

— Ну вот и всё, Гептинг, — произнёс он спокойно, и его голос, обычно звучавший, как удар стали о сталь, был приглушённым, почти человеческим. — Австрийцы уходят. Силезия — наша. Армию будут сокращать. Часть полков — расформируют. Нашу батарею, скорее всего, тоже.

Он помолчал, давая словам висеть в тихом, пыльном воздухе палатки.

— У меня к вам вопрос, фейерверкер. И предложение.

Николаус молчал, чувствуя, как ладони становятся влажными. Он догадывался, о чём пойдёт речь.

— Вы — редкого качества специалист, — продолжал Штайнер, начав барабанить пальцами по столу — редкий