Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

Николаус закрыл глаза и представил себе во всех деталях. Не войну и пушки. А мирное утро. Солнце в окне. Запах кофе (где бы его раздобыть?). Тихие шаги в соседней комнате. Её голос…

Это была не надежда отчаяния, но тихая, твёрдая уверенность. Война заканчивалась. А с её окончанием для него начиналось нечто новое. Движение вперёд. В неизвестное, страшное, но своё будущее. С письмом у сердца и её образом в душе, он чувствовал не тяготу долга, а предвкушение. Предвкушение жизни.

Глава 47. Бреславльский мир

Лагерь, застывший в ожидании, напоминал огромный, запущенный часовой механизм, все шестерёнки которого ещё сцеплены, но пружина уже разжата до последнего витка. Солдаты выполняли обязанности — чистили оружие, рыли отхожие канавы, несли караул, — но движения их были призрачными, лишёнными энергии, будто они разучились вкладывать в них смысл. Война превратилась в ритуал без веры, в привычку без цели.

Воздух, напоённый запахом распустившейся сирени, свежескошенной травы и тёплого навоза, казался насмешкой. Природа жила своей полнокровной, буйной жизнью, не обращая внимания на людей, зарывшихся в землю и выстроившихся в бездушные квадраты.

Письмо Анне ушло две недели назад, и ответа пока не было. Он ловил себя на том, что при каждом шуме на дороге, при каждом появлении чужого лица в лагере, сердце делало судорожный прыжок. Николаус пытался заглушить эту томительную неопределённость работой — придумывал для расчётов новые, усложнённые упражнения, проверял логистику вплоть до абсурдной дотошности, даже начал чертить проект усовершенствования лафета для более быстрой смены позиции. Но мысль всё равно выскальзывала из-под контроля и уносилась в Бреслау, к ней.

11 июня началось как все предыдущие дни. Серая, безличная заря. Холодная каша на завтрак. Построение. Рапорт о «никаких изменений на фронте». Николаус, стоя рядом с капитаном Штайнером и чувствовал, как нервный тик подёргивает веко. Знание даты из учебника превратилось в личную, изматывающую пытку. Сегодня. Должно было случиться сегодня. Но что, если он ошибся? Что если его появление тут что-то изменило? Петля времени разомкнулась, и история пошла иным путём? Мысль о том, что война может продолжиться, что этот кошмар растянется ещё на месяцы, а то и годы, вызывала приступ леденящей, физической тошноты.

Полдень. Солнце стояло в зените, безжалостное и яркое, выжигая последние следы утренней прохлады. Над лагерем стояла ленивая, сонная муть. Даже мухи жужжали апатично. Николаус сидел в тени хлева, безуспешно пытаясь сосредоточиться на расчётах угла возвышения для стрельбы с закрытой позиции. Цифры плясали перед глазами, не складываясь в осмысленные формулы.

И вдруг, откуда-то со стороны штабных палаток, донёсся звук. Сначала это был просто сгусток шума — приглушённый, невнятный. Потом он нарастал, как приближающийся поезд. В нём были голоса, много голосов, сливающихся в один нечленораздельный, но мощный гул. И в этом гуле уже можно было различить отдельные ноты — не крики ужаса или ярости, с которыми все сроднились. Это был иной звук. Звук, которого не слышали здесь очень, очень долго.

Сначала поднялась и замерла у своей пушки караульная смена. Потом из домов, палаток, из-под повозок начали выползать, вылезать, выходить солдаты. Они останавливались, прислушивались, щурясь на солнце, с недоверчивыми, ошеломлёнными лицами. Йохан, отдыхающий после ночного дежурства, вывалился из хлева, заспанный и хмурый.

— Что за чёрт? Пожар?

А гул нарастал. И теперь уже можно было разобрать слова. Не команды. Слова, летевшие, как щепки на гребне волны: «…мир!», «…подписали!», «…конец!», «Бреслау!»

И тогда лагерь, эта отлаженная, дисциплинированная машина, вдруг дрогнула и остановилась. Полная, абсолютная тишина длилась, наверное, всего три секунды. Три секунды всеобщего оцепенения, пока мозг отказывался воспринимать невозможное.

Потом тишину разорвал один-единственный, пронзительный, надрывный крик. Неизвестно чей. Просто крик из самой глотки, из самых глубин души: «МИР!»

И лагерь взорвался.

Это не было было стихийное, животное, всесокрушающее извержение эмоций, слишком долго сжатых в тисках страха, боли и безнадёжности. Солдаты, эти закалённые, циничные профессионалы смерти, вдруг превратились в детей. Они кричали, ревели, смеялись таким диким, истерическим смехом, что он был больше похож на плач. Хватались за головы, как будто боялись, что они сейчас лопнут от переполнявших их чувств. Они обнимались — с ближними, с дальними, с теми, с кем никогда не обменялись и парой слов. Обнимались, рыдая на плечах друг у друга, трясясь в этих судорожных, мужских объятиях.

Николаус стоял, прислонившись к стене хлева, и не мог пошевелиться. Он видел всё это, но как будто через толстое, звуконепроницаемое стекло. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий внешний шум. Знание о том, что это должно случиться, не подготовило к реальности. Реальность была слишком сырой, слишком громкой, слишком человечной. Он смотрел, как огромный, непобедимый Йохан, этот каменный утёс, сидит на земле, уткнувшись лицом в свои ладони, и его могучие плечи сотрясаются от беззвучных, но от этого ещё более страшных рыданий. Смотрел, как Фриц, словно ужаленный, носится по лагерю, хлопает всех по спинам, кричит что-то невнятное, и слёзы текут по его грязным щекам, оставляя белые полосы.

Капитан Штайнер вышел из своей палатки. Он стоял прямой и неподвижный, как всегда, но его лицо, всегда замкнутое и невыразительное, сейчас было иным. Нет, он не улыбался. Просто смотрел на этот безумный, вырвавшийся на волю праздник, и в его холодных глазах стояло что-то вроде… изнеможения. Глубокого, всепроникающего изнеможения, как у человека, несшего на плечах неподъёмную ношу, который вдруг почувствовал, как она с грохотом падает на землю. Он встретился взглядом с Николаусом, и что-то мелькнуло в этом взгляде — может, признание, может, общее для них обоих понимание всей цены, которая заплачена за этот миг.

И только тогда, медленно, как очень старая, заржавевшая пружина, в Николаусе начало что-то разжиматься. Сначала в груди, где, казалось, камень лежал вечность. Потом — в горле — во всём теле. Это было тихое, всепоглощающее облегчение. Такое полное, такое абсолютное, что от него перехватывало дыхание и темнело в глазах. Он закрыл глаза, опёрся спиной о стену, чувствуя, как колени подкашиваются.

«Конец, — пронеслось в голове. — Конец. Всё. Больше не нужно будет просыпаться от шума канонады. Больше не нужно будет считать шаги до укрытия. Больше не нужно будет смотреть в глаза парням, которых ты ведёшь на смерть. Больше не нужно будет убивать».

Он открыл глаза. Хаос вокруг начинал обретать какие-то формы. Солдаты, выплакавшись, начинали что-то делать. Кто-то, рыдая, вытаскивал из вещмешков припрятанные бутылки шнапса и начинал их распивать, не чокаясь, просто заливая в себя