Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

для него жест нервного напряжения. — Вы не просто артиллерист. Вы — тактик. Умеете видеть поле боя целиком, предугадывать действия противника, использовать орудия не по шаблону. Таких, как вы, в армии — немного. Особенно после таких потерь.

Он поднял глаза, и в них промелькнул тот самый огонь, который Николаус видел после ночной вылазки — огонь одержимости профессионала, увидевшего качественный инструмент.

— Война кончилась, — сказал капитан. — Но армия останется. Пруссии всегда будут нужны хорошие офицеры. Особенно сейчас, когда нужно будет перестраивать всё заново, учиться не воевать, а охранять мир. Ваши знания, ваш опыт… они ценны. Я могу похлопотать. Ваше ранение и заслуги — более чем достаточные основания для перевода в постоянный состав. Направлю представление о производстве вас в лейтенанты. В артиллерии король смотрит на заслуги, а не только на родословную. С моей рекомендацией и вашим послужным списком — шансы есть. Вы будете инструктором в артиллерийской школе в Берлине. Или останетесь здесь, в Силезии, в гарнизоне. Спокойная служба. Уважение. Карьера. Вы построили себя из ничего, Гептинг. Не время теперь всё бросать.

Предложение висело в воздухе, тяжёлое, соблазнительное, логичное. Оно было наградой, признанием, путём вверх по социальной лестнице для человека без рода и племени. Лейтенант. Офицер. Дверь в совершенно иной мир, почти закрытый для таких, как он. Путь к личному дворянству, о котором он, простой солдат, и мечтать не мог. Пожизненная стабильность, уважение, сытый паёк. И главное — продолжение дела, которому он, хоть и против воли, отдал столько сил, в котором преуспел. Он мог бы стать Учителем. Тиммейстером. Легендой прусской артиллерии. Его знания из будущего, тактическая смекалка — всё это можно было бы встроить в систему, отточить, передать следующим поколениям.

Мысль на мгновение увлекла сознание. Он видел это: просторные классы, доски с меловыми схемами, молодые, жадные до знаний лица кадетов. Николаус мог бы учить их не тупой муштре, а пониманию. Видеть поле, думать, импровизировать. Попробовать изменить сам подход, сделать прусскую артиллерию ещё более совершенной, но… более гибкой, более человечной. Это была бы достойная жизнь. Жизнь, полная смысла.

И тогда, как удар ножом под рёбра, всплыл образ. Не схемы, не пушки, не блестящие пуговицы мундира. А тёмно-каштановые волосы, убранные под простой чепец. Большие, серые глаза с тенями усталости под ними. Холодные, уверенные пальцы, перевязывающие рану. Тихий голос, читающий псалмы. Запах ромашки и сушёных яблок. Засушенный цветок дикой гвоздики, хранящийся у сердца.

Николаус представил себе другую жизнь. Не в казарме, или классе. А в маленьком, своём доме. Утром — не звук горна, а пение птиц за окном. Не строевая муштра, а стук собственных инструментов в мастерской. Не лица кадетов, а одно-единственное лицо, на которое он будет смотреть за утренним кофе (мечта иметь возможность позволить себе этот напиток не покидала выходца из XX века). Не приказы, а тихий разговор при свечах. Не слава офицера, а простое, немудрёное счастье человека, который наконец-то обрёл своё место.

И он понял, что выбор на самом деле был сделан давно. Ещё в тот момент, когда она взяла его руку в душном амбаре и сказала «Держись». Он держался. Не ради карьеры. Не ради славы. Ради этого призрачного, хрупкого будущего, в котором была она.

Николаус поднял глаза на капитана. Встретил его напряжённый, выжидающий взгляд.

— Господин капитан, — начал он медленно, подбирая слова. — Это… огромная честь. И я более чем благодарен за доверие. Но… я должен отказаться.

Капитан Штайнер не изменился в лице. Только пальцы перестали барабанить.

— Объясните, — коротко бросил он.

— Я солдат, — сказал Николаус. — Хороший солдат, вы правы. Но я стал им не по призванию, а по необходимости. Чтобы выжить, найти своё место. И я нашёл его. Но не в армии.

— Семья? — спросил Штайнер. — У вас есть невеста?

— Есть… человек, — осторожно сказал Николаус. — В Бреслау. Та самая санитарка, что выхаживала меня после ранения. Я… я хочу поехать к ней. Попросить её руки. Начать всё с чистого листа.

Наступило молчание. Капитан Штайнер смотрел куда-то поверх головы Николауса, на полог палатки, за которым шумел уже иной, гражданский мир.

— В Бреслау, — повторил он задумчиво. — Да, логично. Город будет отстраиваться. Ремесленники нужны. — Он вздохнул, и этот вздох был похож на стон — стон человека, который сам, возможно, хотел бы сделать такой же выбор, но уже не может. Слишком глубоко врос в мундир. — Вы уверены в своём решении, фейерверкер? Это не порыв? Не эмоции после тяжёлой кампании?

— Я уверен, господин капитан. Это самое осознанное решение в моей жизни.

Штайнер кивнул. Потом резко, по-деловому, потянулся к стопке бумаг.

— Хорошо. Ваше право. Я оформлю вам полную отставку по ранению. С пенсией, полагающейся унтер-офицеру, участвовавшему в ключевых сражениях. Это не богатство, но на первое время хватит. — Он начал быстро что-то писать на бланке, перо скрипело, выводия каллиграфические, чёткие строчки. — Документы будут готовы через три дня. До тех пор вы считаетесь при батарее. Поможете с инвентаризацией и погрузкой орудий. После получения бумаг — свободны. — Он поднял голову. — И, Гептинг… Удачи вам. И… счастья. Вы его заслужили.

— Спасибо, господин капитан. За всё.

— Не за что. — Капитан махнул рукой, снова становясь тем самым, сухим и недоступным командиром. — Идите. Приступайте к работе. Война кончилась, но бездельничать нам ещё рано.

Николаус вышел из палатки. Яркий солнечный свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Воздух был тёплым, пахнущий пылью и свободой. Он стоял, ослеплённый и этим светом, и сделанным выбором. Груз, давивший на плечи с того самого дня, как он очнулся в этой солдатской шкуре, вдруг свалился. Не полностью — оставались шрамы, память, тоска по невозможному. Но главный груз — груз бесцельного существования, жизни в ожидании конца, — исчез. Теперь у него была цель. Чёткая, ясная, своя.

Николаус увидел Йохана и Фрица, копошившихся у «Валькирии». Пушку готовили к отправке — смазывали оси, упаковывали инструмент. Он подошёл к ним.

— Ну что, профессор? — спросил Фриц, вытирая пот со лба. — Штайнер тебя на ковёр вызывал. Небось, в генералы произвёл?

— Отпустил, — просто сказал Николаус.

Йохан, не отрываясь от работы, кивнул, как будто так и знал.

— Решил к своей санитарочке ехать?

— Решил.

Йохан отложил тряпку, выпрямился во весь свой гигантский рост. Его лицо, обветренное и грубое, расплылось в редкой, но искренней улыбке.

— Правильно. — Он протянул свою лапищу. — Счастливой дороги. Напишешь, как устроился.

Николаус пожал её, чувствуя знакомую, грубую силу.

— Обязательно. А ты в Померанию?

— В Померанию. Лошадей понимаю лучше, чем людей. Буду помогать отцу.

Фриц, стоявший рядом,