Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

гостем. Теперь он был подмастерьем, почти членом семьи, и отец, Готфрид, поручал ему задачи посерьёзнее, чем просто строгать доски. Они вместе собирали резной дубовый портал для нового дома бургомистра — сложную работу, требующую точности и терпения.

Однажды после обеда, когда солнце уже клонилось к крышам напротив, Готфрид отложил стамеску, вытер пот со лба и, не глядя на Николауса, произнёс:

— Та рама… та, что с угловым упором по твоему чертежу. Видел я её вчера на стройке ратуши. Стоит.

Николаус перестал сверлить отверстие, почуяв нечто важное в этой обыденной фразе.

— Выдержала нагрузку? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Выдержала. Инженер из Вены осматривал, кивал. Сказал, умное решение. — Готфрид повернулся к нему, и в его обычно суровых глазах светился редкий огонёк — огонёк профессиональной гордости. — Значит, был прав. Из тебя выйдет толк.

— Спасибо, господин Вейс.

— Готфрид. Хватит уже с господином. Ты же в доме живешь, а не в казарме. — Он помолчал, разглядывая почти готовый портал. — Обещал я тебе дуб для свадебного стола, если испытание пройдёшь. Придётся слово держать. Только скажи, когда этот стол понадобится.

Сердце у Николауса забилось чаще. Он ждал этого момента, репетировал слова, но сейчас все они разлетелись, как щепки от удара топора. Он отложил сверло, выпрямился во весь рост.

— Скоро, господин… Готфрид. Очень скоро. Если вы позволите.

Старый плотник кивнул, не выражая удивления.

— Разрешение моё — дело второе. Главное, чтобы она позволила. Иди, поговори. А я тут один доделаю.

* * *

Анна была в саду за домом, у старой яблони, что склонила свои ветви под тяжестью наливающихся плодов. Она срывала яблоки, аккуратно укладывая их в плетёную корзину. На ней был простой серый фартук, а волосы, выбившиеся из-под чепца, отсвечивали медью в лучах заходящего солнца.

Николаус остановился у калитки, наблюдая за девушкой. В этой простой, будничной сцене было столько мира и покоя, что на мгновение ему стало страшно — страшно своим присутствием нарушить эту хрупкую гармонию. Но она почувствовала его взгляд, обернулась и улыбнулась. Улыбка была лёгкой, без тени усталости, которую он помнил ещё по госпиталю.

— Работа закончилась? — спросила она, отставляя корзину.

— Нет. Просто важное дело нашлось. — Он вошёл в сад, земля под ногами была мягкой, усыпанной первыми опавшими листьями. — Помогать надо?

— Уже почти всё. — Она снова потянулась к ветке, но он был ближе и сорвал яблоко сам, передавая ей. Их пальцы соприкоснулись на мгновение. — Спасибо. Отец говорит, ты сегодня его удивил. Снова.

— Он сам меня удивил. Похвалил.

— Отец редко хвалит. Значит, действительно хорошо получилось.

Они стояли друг напротив друга под сенью яблони. Воздух был тёплым, сладким от запаха спеющих фруктов и увядающей листвы. Николаус почувствовал, как напряжение покидает его. Здесь не нужны были заготовленные речи.

— Анна, — начал он, глядя на яблоко в её руках, на её пальцы, чуть запачканные землёй. — Я всё думаю о том, что ты рассказывала ещё с первого нашего общения. О яблонях. О кошке Марте. О тишине после бури.

Она внимательно смотрела на него, не прерывая.

— Я такую тишину искал всю жизнь. Сначала в одном мире, потом в другом. Думал, её не существует. — Он поднял на неё глаза. — А она оказалась вот здесь. В этом саду. В звуке, как яблоко падает в корзину. В твоих руках.

Николаус сделал шаг вперёд.

— Я не могу обещать тебе богатства. Или лёгкой жизни. У меня за душой только две руки, голова, кое-какой опыт и желание… страстное желание построить что-то своё. Настоящее. Дом. Семью. — Он глубоко вдохнул. — Построй это со мной, Анна. Будь моей женой.

Он не опустился на колени. Не протягивал кольцо — его ещё не было. Просто стоял перед девушкой, открытый и беззащитный, предлагая всё, что у него было: своё будущее.

Анна не заплакала. Не бросилась ему на шею. Она закрыла глаза, и по её лицу пробежала тень глубокого, беззвучного облегчения, как если бы она долго ждала этих слов, почти отчаялась их дождаться и вот теперь, услышав, могла наконец выдохнуть.

— Я уже давно строила, — тихо сказала она, открывая глаза. В них светилась та самая ясность, что была в госпитале, но теперь в ней не было печали, только твёрдость. — Строила в мыслях. И каждый кирпич в этой постройке был с твоим именем. Да, Николаус. Да, я буду твоей женой.

Она протянула ему руку, и он взял её, чувствуя под своими пальцами шероховатости от работы, тонкие кости, тёплую, живую кожу. Это было рукопожатие деловых партнёров, скрепляющих сделку всей жизни. И это было прекрасно.

Новость облетела дом мгновенно. Женни, мать Анны, сначала всплеснула руками, потом принялась тут же, за ужином, строить планы: что сшить, что испечь, кого пригласить. Готфрид ограничился кивком и фразой: «Значит, завтра с утра на склад за дубом. Сам выберу, не доверю». Но в уголках его глаз собрались лучики морщин, похожие на улыбку.

Вечером того же дня Николаус сел за стол в своей каморке с листом бумаги, пером и чернильницей. Письмо Йохану получилось коротким, как военная депеша:

«Йохан.

Дело сделал. Женюсь на Анне. Свадьба через месяц, в воскресенье. Нужен человек, чтобы вести меня к алтарю. Больше такого человека нет. Если сможешь — буду ждать.

Твой Николаус».

Ответ пришёл с оказией уже через неделю. Конверта не было — просто лист, испещрённый крупным, угловатым почерком, полный клякс и вымаранных слов. Николаус, читая, не мог сдержать улыбки.

«Николаус!

Чтоб тебя! Наконец-то одумался, а то я уж думал, война тебе мозги наглухо отшибла… Конечно, буду! Брошу все дела (а их у меня тут, как у свиньи апельсинов). Скажи только, где и когда. И чтоб пиво было настоящее, а не то пойло, что нам в армии сливали… Твой Йохан.

P.S. Подарок будет. Небось, никакой фантазии у вас, горожан».

* * *

Последние дни перед свадьбой пролетели в приятной, созидательной суете. Готфрид с Николаусом действительно съездили на склад и привезли великолепный, тёмный от времени дубовый кряж. Работа над столом стала их совместным таинством — старый мастер и его теперь уже будущий зять подбирали склейку, выверяли углы. Разговоры за работой шли уже не о делах, а о жизни: о том, как Готфрид сватался к Женни, о капризах заказчиков, о лучших породах дерева для разных поделок.

Женни с Анной с головой ушли в шитьё. Свадебное платье Анны было скроено из тёмно-синего бархата — ткань не новая, перелицованная из старого праздничного платья её матери, но от этого