Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

обрушился дождём из свинца на задние ряды австрийской кавалерии. Эффект был сокрушительным. Гусары, не ожидавшие удара с тыла, смешались. Прусские кирасиры, почуяв замешательство, ринулись в контратаку. Прорыв был ликвидирован.

После этого битва пошла на спад. Австрийцы, исчерпав резервы и не сумев прорвать ни центр, ни фланги, начали отход. К вечеру сражение стихло. Не потому, что кто-то объявил перемирие. Просто закончились силы убивать.

На поле, озарённом багровым, пожарищным светом заката, воцарилась звенящая, чудовищная тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и карканьем ворон, уже слетавшихся на пир. Николаус стоял у «Валькирии» и смотрел на долину. Она была усеяна тёмными, неподвижными бугорками. Тысячами бугорков. Победа. Горькая, страшная, пахнущая кровью и порохом победа.

К ним подошёл капитан Штайнер. Его мундир был в пыли, лицо покрыто сажей и усталостью, но в глазах горел холодный, удовлетворённый огонь.

— Батарея выполнила задачу. Потери минимально возможные. — Он посмотрел на Николауса, потом на ствол «Валькирии». — А ваша особая задача… была выполнена блестяще. Вы не только подавили угрозу. Вы предвосхитили её. И ваша авантюра с перемещением орудия… она спасла левый фланг. — Он сделал паузу. — Лейтенант фон Борн представил вас к награде. Я поддержал представление. Вы, фейерверкер Гептинг, сегодня были не просто солдатом. Вы были мастером.

Николаус молча кивнул. В ушах ещё стоял грохот, в ноздрях — запах смерти. В сердце — пустота и странное, ледяное спокойствие.

Он посмотрел на запад, где горело закатное небо. Где-то там, за линией фронта, в госпитале, Анна, наверное, сейчас принимала новый поток искалеченных. Тех, кого не пощадили ядра, штыки, сабли, и картечь.

«Живи», — сказала она ему тогда. Он жил. Выиграл. Он был мастером. Но в глубине души он всё больше хотел быть просто человеком. Тем, кому есть о ком помнить и ради кого жить. И сегодняшний день, день горького триумфа, лишь сильнее оттенил эту тоску.

Глава 45. Письмо от Анны

Спустя неделю после Хотузица война сделала неожиданную, но желанную паузу. Не мир — тот был где-то далеко, за столами переговоров, о которых ходили лишь смутные слухи. Эта пауза была передышкой, подарком судьбы. Две армии, измотанные до предела, разомкнули объятия, чтобы перевести дух и посмотреть, у кого ещё остались силы.

Лагерь прусской батареи встал на новом месте — в покинутой австрийцами деревушке. Полусгоревшие избы с пустыми глазницами окон, расколотый колодезный журавль, обгорелая груша посреди пепелища. Но для солдат и это было благом после палаток. Они быстро, с деловитой энергией, взялись за дело.

Фриц, как всегда, оказался душой предприятия. Он отыскал в развалинах кузницы припрятанный чугунок без трещин и теперь торжественно, как трофей, водрузил его на треногу у общего костра. «Горох будет вариться вдвое быстрее, вот увидите!» — уверял он всех подряд.

Йохан, молчаливый и практичный, занялся более основательными вещами. Из половиц, выломанных в покосившемся сарае, и двух пустых ящиков от пороховых зарядов он за полдня сколотил грубый, но невероятно устойчивый стол. «Чтобы не на корточках бумаги твои разглядывать, профессор», — бросил он Николаусу, ставя конструкцию посреди их каменного хлева.

Сам молодой фейерверкер, пользуясь передышкой, вырезал из мягкой липы несколько ложек, чтобы заменить давно утерянные. Работа руками, простая и понятная, успокаивала нервы лучше любого лекарства. Вместе они залатали дыры в крыше, развели в печи огонь, и жизнь, упрямая и простая, начала возвращаться в эти стены. Воздух пах теперь не гарью, а дымом, сушёной мятой, которую кто-то набросал на угли, и обещанным горохом из фрицевого чугунка.

Вечерами, когда деловое оживление стихало, мысли Николауса всё чаще обращались к одному образу. К Анне. Он писал ей коротко, без лишних слов, о том, что все живы-здоровы. Отправив письмо с оказией и стал ждать, приглушив в себе нетерпение работой.

Однажды утром случился переполох, отвлёкший всех от обычных дум. Йохан, почесав затылок, объявил с мрачной важностью: «У меня, кажется, поселенцы». Осмотр, проведённый Фрицем с комической серьёзностью, подтвердил худшие подозрения — в густой рыжей щетине гиганта завелись вши.

— Всё по уставу! — провозгласил Фриц, хватаясь за этот повод для всеобщего веселья. — Глава седьмая: «О чистоте телесной и бородатой!»

Началась импровизированная банная эпопея. Вскипятили полкотелка воды, настругали щёлока из золы. Йохана, ворчащего и красного от смущения, усадили на обрубок, и Фриц, вооружившись частым гребнем и тряпкой, с важным видом цирюльника принялся за дело, отпуская похабные остроты про «рыжее ополчение». Николаус, наблюдая за этой вознёй, не мог сдержать улыбки. В этой грубой, мужской возне была своя, странная нормальность. Так жили. Так выживали.

Ответ от Анны пришёл в одно хмурое утро, когда в лагерь прибыла почта.

Это было событие, сравнимое по накалу с малым праздником. Вокруг потрёпанной двуколки с угрюмым капралом мгновенно сгустилась толпа. Николаус, не ожидая для себя ничего, наблюдал со стороны, как разворачивается целый спектакль человеческих эмоций.

Вот молоденький рядовой, получив конверт, разрывает его дрожащими пальцами, залпом проглатывает строки, а потом прижимает бумагу к лицу, и его плечи начинают мелко-мелко дрожать — но теперь уже от счастья, потому что в следующую секунду он прыгает в воздух с ликующим воплем: «Жена! Дочку родила!».

А вот седой фейерверкер медленно, вдумчиво читает письмо, водя пальцем по строчкам, и его суровое лицо озаряется такой тихой, светлой улыбкой, что становится ясно — дома всё хорошо.

— Опять пусто, — буркнул подошедший Йохан, но без горечи. — Наверное, моё письмо в какой канаве застряло.

Фриц, уже успевший побывать в самой гуще, вынырнул с очередной новостью: — Шмидт, представляешь, отцом стал! Ходит, как павлин, всем обещает, что назовёт в честь первого, кто даст ему табаку!

Толпа уже редела, когда капрал, уже повернувшийся к двуколке, вдруг остановился, что-то вспомнив. Он покопался в глубине ящика и вытащил тонкий, помятый конверт.

— Фейерверкер Гептинг! Есть тут фейерверкер Гептинг?

Сердце у Николауса ёкнуло. Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как десятки глаз устремляются на него.

— Я… фейерверкер Гептинг.

Конверт оказался у него в руках. Шершавая бумага, чёткий, аккуратный почерк: «Фейерверкеру Николаусу Гептингу…» И в углу: «А. Вейс, полевой госпиталь № 3, г. Бреслау».

Он отошёл в сторону, под прикрытие стены бывшей кузницы, и аккуратно вскрыл конверт.

Внутри лежал сложенный листок. И что-то ещё — маленькое, тёмное, засушенное. Он вытряхнул это на ладонь. Цветок. Крошечная веточка дикой гвоздики с сиреневыми, почти рассыпавшимися лепестками. От неё исходил едва уловимый, горьковато-пряный запах пыли и… жизни.

Он развернул письмо.

«Дорогой фейерверкер Гептинг,

Ваше письмо получила. Спасибо. У нас всё спокойно. Раненых меньше, весна делает