Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

Где можно работать с деревом и металлом, создавая не орудия разрушения, а полезные, мирные вещи. Мебель. Инструменты. Детские игрушки…

Детские…

Мысль о детях приходила робко, почти крадучись, и заставляла сердце биться чаще. Дети. Его дети. В этом времени. С ней. Мальчик с её серыми глазами и его упрямым подбородком. Девочка с его спокойствием и её улыбкой… Он ловил себя на этих мыслях и чувствовал жгучий стыд, будто подсматривал в замочную скважину в чужую, невозможную для него жизнь. Но запретить себе думать об этом он уже не мог. Письмо Анны стёрло последний барьер. Она была не абстрактным символом добра. Но реальной женщиной, которая писала о кошках и яблоках и спрашивала о его здоровье.

Однажды вечером, когда скудный ужин был съеден, а тёплый ветер завывал в щелях хлева, Йохан, сидевший напротив и чистивший свой кирасирский палаш (трофей, с которым он не расставался), вдруг спросил, не глядя:

— Николаус. А ты что будешь делать, если это правда? Если мир?

Вопрос повис в дымном воздухе. Фриц, возившийся с починкой портянки, замер. Курт и другие прислушались.

Николаус отложил в сторону обрывок бумаги, на котором бесцельно чертил геометрические фигуры.

— Не знаю, — ответил он честно. — Не думал об этом всерьёз.

— Врёшь, — тихо сказал Йохан, поднимая на него свои маленькие, глубоко посаженные глаза. — Ты всё время где-то далеко. В мыслях. Видно.

Николаус помолчал. Потом кивнул.

— Ладно. Думал. Хочу… домой.

— У тебя же нет дома, — брякнул Фриц, и тут же спохватился, увидев выражение лица Йохана. — То есть… ты же сирота…

— Дом — это не обязательно место, где ты родился, — медленно проговорил Николаус, глядя на язычки пламени в печурке. — Это место, где тебя ждут. Где ты можешь быть не солдатом. Просто… человеком. Хочу найти такое место. Осесть. Работать. Может, семью завести.

Слова, сказанные вслух, обрели невероятную весомость. Они перестали быть тайной мечтой и стали намерением. Почти что планом.

Йохан кивнул, удовлетворённо.

— Здравая мысль. Я тоже… к родителям вернусь. В Померанию. Отец стареет, хозяйство большое. Помощь нужна. — Он помолчал, проводя большим пальцем по лезвию палаша. — Девушка там у меня была… Катрин. Не знаю, ждала ли. Напишу. Может, и дождётся.

В его грубоватом голосе прозвучала неуверенность, трогательная и неожиданная. Война украла у них не только годы, но и саму возможность нормальной жизни, любви, простого человеческого счастья. И теперь, когда призрак этого счастья показался на горизонте, они, закалённые в боях солдаты, боялись поверить в него, как дикари боятся зеркала.

— А я в Берлин! — оживился Фриц, отбрасывая в сторону иглу с ниткой. — Там теперь жизнь кипит! Король дворцы строит, торговля, ремёсла! Устроюсь подмастерьем к какому-нибудь ювелиру или часовщику. Деньги скоплю, свою лавку открою! Жениться? Ещё успею. Красивых девушек в Берлине — как голубей на площади!

Они засмеялись, и этот смех был уже не таким плоским. В нём появились ноты настоящего, живого оживления. Разговор о будущем, пусть призрачном, согрел их лучше любой печурки. Они начали делиться планами, спорить, шутить. Впервые за долгие месяцы война отошла на второй план. Она ещё была здесь, в их мундирах, в зазубренных шрамах, в привычке прислушиваться к далёким звукам. Но её власть над их мыслями пошатнулась.

На следующий день слухи достигли критической массы. В лагерь прибыл офицер из штаба с официальным, пока ещё устным, сообщением: «Ввиду ведущихся мирных переговоров в Бреслау, активные боевые действия приостанавливаются. Частям соблюдать строжайшую дисциплину, не допускать провокаций. Ожидать дальнейших приказов».

Это было почти подтверждение. Не мир ещё, но его несомненный предвестник. По лагерю прокатилась волна — не ликования, а глубочайшего, всеобщего облегчения. Солдаты не кричали «ура!». Они просто молча смотрели друг на друга, и в их глазах, уставших и потухших, зажигались крошечные, слабые огоньки. Кто-то начинал плакать, тихо, без звука, просто смахивая скупые, мужские слёзы грязным рукавом. Кто-то крестился. Кто-то просто садился на землю, опускал голову на колени и сидел так неподвижно, может, благодаря Бога, а может, просто пытаясь осмыслить невероятное: это может кончиться. Они могут выжить.

Николаус наблюдал за этим, стоя у входа в свою полуразрушенную хату. Он чувствовал то же облегчение, но окрашенное странной, щемящей грустью. Война калечила и убивала, но она же давала страшную, простую ясность: враг там, долг здесь, выживание — главная цель. Мир же был туманом, полным неопределённостей. Что он будет делать? Как жить? Смогут ли они с Анной… Нет, он не смел додумывать эту мысль до конца. Но она была там, горячая и трепетная, как тот засушенный цветок у сердца.

Вечером он не выдержал. Взял бумагу, перо, чернила (редкая роскошь, выпрошенная у писаря) и сел писать ответ. Не короткую записку, как в прошлый раз. Настоящее письмо.

Он писал медленно, тщательно подбирая слова, стараясь быть искренним, но не навязчивым. Писал о том, что слухи о мире крепнут, и в лагере все только об этом и говорят. Писал о планах своих товарищей — о Померании Йохана, о Берлине Фрица. Потом, сделав глубокий вдох, коснулся самого главного.

«…и я тоже начал думать о том, что будет после. Раньше это казалось несбыточным, как сон. Но Ваше письмо, Анна, придало мне смелости мечтать. Я не богат, у меня нет дома или земли. Но у меня есть две руки, голова, немного знаний в ремесле и большое желание начать всё заново. В мирной жизни. Я часто думаю о Бреслау. О том, что там есть люди, для которых важно знать, что я жив…»

Он остановился, перечитал. Звучало слишком прямо? Слишком… надеюще? Он не хотел пугать её, обременять своими чувствами. Но и лгать, притворяться равнодушным, он уже не мог. Он дописал:

«…Ваш засушенный цветок я храню. Он напоминает мне, что даже после самой суровой зимы приходит весна и расцветают цветы. Спасибо Вам за это напоминание. Вы делаете это мир светлее, даже когда вокруг темно.»

Молодой человек подписался: «С глубочайшим уважением и благодарностью, Николаус Гептинг». Потом сложил письмо, запечатал сургучом от пламени свечи. Завтра он отдаст его с оказией в Бреслау.

Ночью Николаус вышел под звёзды. Небо было чистым. Где-то далеко, на австрийских позициях, тоже горели огни — такие же одинокие, такие же уставшие. Скоро, возможно, они перестанут быть врагами. Просто людьми по другую сторону невидимой черты.

Он думал о петле времени, в которую попал. Из будущего пришёл одинокий старик, который искал корни. И теперь, живя в прошлом, строил планы на будущее, которое для него уже было давно минувшим. Ирония