Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

Но, кроме этого, в обширном человеческом обществе возникают более тесные ассоциации, называющиеся народами, а эти последние дробятся на другие еще более мелкие единицы – классы и сословия.

Каждая из этих общественных групп представляет как бы отдельный вид человеческого рода, каждая из них, хотя существенно не отличается от остальной массы человечества, но все-таки имеет определенные особенности и ей одной свойственные потребности. Эти-то специальные потребности и изменяют в некоторых странах те приемы, на основании которых рассматриваются и оцениваются человеческие действия.

В том, чтобы люди не убивали друг друга, заключается всеобщая и неизменная польза для всего человечества, но может случиться, что особенная и временная польза народа или класса требует, чтобы в известных случаях убийство извинялось или даже почиталось.

Честь и есть не что иное, как эти правила, основанные на особом порядке, с помощью которых народ или отдельный класс распределяет свою похвалу или порицание.

Нет ничего более непроизводительного для человеческого ума, как отвлеченная идея. Поэтому я хочу обратиться к фактам. Следующий пример сделает понятной мою мысль.

Я возьму для примера самый необыкновенный вид чести, существовавший когда либо в мире, и в то же время такой, который лучше всего нам известен, именно – аристократическую честь, возникшую в среде феодального общества. Я постараюсь объяснить ее из того, что было описано выше, а ею, в свою очередь, подтвердить вышесказанное. Мне нет нужды здесь исследовать, как и когда возникла средневековая аристократия, почему она так резко отделилась от остальной части нации и что способствовало зарождению и укреплению ее могущества. Я беру ее уже установившейся и стараюсь проанализировать, почему она так своеобразно смотрела на человеческие действия.

Прежде всего меня поражает в феодальном обществе то, что поступки одобряются и осуждаются там не всегда по их внутреннему достоинству, но что оценка порой производится исключительно по соображению с тем, кто был виновником поступка или его объектом.

Поэтому некоторые поступки считались безразличными, если они были совершены простолюдином и бесчестили дворянина; другие же меняли свое значение в зависимости от того, принадлежало ли потерпевшее от них лицо к аристократии или находилось вне ее.

В то время, когда возникли эти различные взгляды, дворянство составляло отдельный организм среди народа, над ним оно возвышалось на недосягаемой высоте. Чтобы удерживать в своей власти это исключительное положение, составлявшее его силу, ему не только необходимы были политические привилегии, но и особенные, свойственные ему добродетели и пороки.

Что известная добродетель или известный недостаток были более свойственны дворянству, чем простому народу, или что какой-нибудь поступок считался безразличным, когда объектом его был простолюдин, и предосудительным, если дело касалось дворянина, в этом часто проявлялся произвол; но что с действиями человека соединялась честь или бесчестье в зависимости от занимаемого им положения, то такой взгляд вытекал уже из самого строя аристократического общества. Действительно, подобное явление мы наблюдаем во всех странах, имевших аристократию. Пока заметны хотя бы малейшие ее признаки, можно встретить и эти странности: соблазнить черную девушку почти нисколько не вредит репутации американца, тогда как жениться на ней считается позором.

В определенных случаях феодальная честь предписывала мщение и считала позорным прощение обиды, в других ситуациях она повелевала человеку побеждать самого себя и требовала от него самоотречения. Она не считала законом человеколюбие и милосердие, но высоко ставила великодушие; щедрость ценила более, чем благотворительность; позволяла обогащаться посредством войны или игры, но не посредством труда; мелким выгодам предпочитала крупные преступления. Алчность возмущала ее менее, чем скупость; насилие часто одобрялось ею, между тем как коварство и измена казались всегда достойными презрения. Эти странные понятия обязаны своим происхождением не одной прихоти людей, среди которых они возникли.

Класс, достигший главенства и превосходства над всеми остальными и всеми средствами стремящийся удержать за собой это первенствующее положение, должен особенно уважать те добродетели, которые отличаются блеском и величием и легко могут быть соединены с гордостью и властолюбием. Он не задумается нарушить естественный порядок нравственного сознания, чтобы поставить эти достоинства выше всего остального. Понятно даже и то, что он охотно предпочитает смелые пороки мирным и скромным добродетелям. К этому его, так сказать, принуждают условия, в которых он находится. Выше всех добродетелей и в замену значительного их числа средневековые дворяне ставили военную храбрость.

Вот еще пример особого взгляда, неизбежно вытекающего из особенности государственного строя.

Феодальная аристократия возникла из войны и для войны, в оружии она видела свое могущество, им же и поддерживала его. Ничто не было для нее так необходимо, как военная храбрость, поэтому вполне естественно, что она ставила ее выше всего остального. Всякое внешнее проявление этой храбрости, даже если оно противоречило рассудку и человеколюбию, одобрялось и часто требовалось. Фантазия человека проявлялась только в подробностях. Что человек, получивший удар по щеке, смотрел на это как на ужасное оскорбление и обязан был убить на поединке того, кто нанес ему такой легкий удар, – это была условность; но что дворянин не мог спокойно перенести оскорбление и считался обесчещенным, если не ответит на удар дуэлью, это вытекало из основных принципов и требований военной аристократии.

Итак, до определенной степени справедливо было сказать, что честь получала иногда произвольные формы; но эта произвольность имела место лишь в ограниченных пределах. Эти своеобразные правила, которые наши отцы называли честью, так мало кажутся мне произвольными, что я берусь легко вывести самые странные и нелепые требования феодального строя из очень небольшого числа его неизменных потребностей.

Если наблюдать феодальную честь на поприще политики, то и там нетрудно было бы объяснить ее действие.

При средневековом общественном строе и политических учреждениях того времени национальная власть никогда не распоряжалась гражданами непосредственно. Она, так сказать, исчезала из их глаз; каждый знал лишь того человека, кому должен был повиноваться. Через посредство последнего бессознательно устанавливалась связь со всеми остальными. Таким образом, в феодальном обществе весь государственный порядок покоится на чувстве личной преданности сеньору. Как только эта связь исчезала, так наступала анархия.

Верность политическому вождю была чувством, важность которого всегда ясно сознавали все члены аристократии, поскольку каждый из них был в одно и то же время сеньором и вассалом, и ему приходилось то приказывать, то повиноваться.

Быть верным сеньору, жертвовать собой за него в случае необходимости, разделять с ним все превратности судьбы, плохие и хорошие, помогать ему в его предприятиях, какого бы рода они ни были,– таковы были главные требования феодальной чести в политической сфере. Измена вассала осуждалась общественным мнением чрезвычайно строго. Ей