Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

С другой стороны, в Средние века очень мало можно было заметить признаков того чувства, которое было главным жизненным двигателем древних обществ. Я говорю о патриотизме. У нас даже слово «патриотизм» недавно вошло в употребление[318].

Феодальные учреждения скрывали от глаз отечество, они делали любовь к нему не очень нужной. Они заставляли забывать нацию ради любви к одному человеку. Поэтому незаметно, чтобы и феодальная честь когда-нибудь строго требовала оставаться верным своему отечеству.

Из этого не следует заключать, что любовь к отечеству была вовсе не известна нашим отцам, но она проявлялась у них лишь в виде слабого и смутного инстинкта, который становился более определенным и сильным по мере уничтожения классов и централизации власти.

Подтверждение этого можно ясно видеть в том, что европейские народы высказывали противоположные суждения о различных событиях своей истории и оценивали в зависимости от того, какое поколение рассуждало о них. Коннетабля Бурбона бесчестило в глазах его современников главным образом то, что он поднимал оружие против короля; в наше время его порочит более всего то, что он воевал против своего отечества. Мы осуждаем его так же, как и наши предки, только по другой причине.

Для подтверждения своей мысли я избрал феодальную честь, потому что она лучше всего сохранила свои отличительные черты, но я мог бы взять другой пример и иным путем прийти к тому же выводу.

Хотя с римлянами мы знакомы менее, чем с нашими предками, но мы знаем, что и у них существовали свои особые взгляды на славу и бесчестие, основанные не только на общих понятиях о добре и зле. Многие человеческие действия рассматривались у них с различных точек зрения в зависимости от того, шла ли речь о римском гражданине или иностранце, о свободном человеке или рабе. У них прославлялись некоторые пороки, а многие добродетели ставились выше всех прочих.

«В те времена,– говорит Плутарх в жизнеописании Кориолана,– храбрость почиталась и ценилась в Риме выше всех прочих добродетелей. Это доказывается самым названием ее virtus, происшедшим вследствие перенесения на частный вид общего названия рода. Так что сказать по-латыни virtus — “добродетель” значило то же, что сказать “храбрость”». Всякий узнает в этом специальную потребность той исключительной ассоциации, которая составилась для завоевания мира.

У каждого народа можно сделать подобные наблюдения, потому что, как я уже говорил выше, всякий раз, как только люди соединяются в обособленное общество, среди них тотчас устанавливаются законы чести, то есть известный свойственный им одним круг мнений о том, что позорно и что похвально; эти особенные правила всегда вытекают из обычаев и интересов данного общества.

Все сказанное применимо до определенной степени к демократическим обществам так же, как и ко всем другим, доказательство чему мы опять найдем у американцев[319].

Во мнениях американцев можно еще встретить понятия о старинной аристократической чести, вынесенные из Европы. Но число этих традиционных мнений невелико, их прочность и влияние незначительны. Они похожи на религию, которой позволяется еще сохранить некоторые из ее храмов, но в нее уже никто не верит.

Наряду с этими полуотжившими понятиями иноземной чести вырабатываются новые взгляды, заключающие в себе то, что в наше время можно назвать американской честью.

Я указал уже на постоянные стремления американцев к торговле и промышленности. Их происхождение, общественный быт, политическое устройство, даже положение страны – все непреодолимо влечет их в эту сторону. Таким образом в настоящее время они представляют собой почти исключительно промышленную и торговую ассоциацию, помещенную в новой и обширнейшей стране, дающей для нее главный предмет разработки. Таковы характерные черты, в наше время отличающие американский народ от всех других.

Поэтому все мирные свойства, способные повлиять на правильный ход общественного механизма и благоприятную почву для развития торговли, должны быть в особом уважении у этого народа; ими нельзя пренебречь, не навлекая на себя презрения.

Напротив, все беспокойные качества, порой придающие блеск, но чаще вносящие волнения в общество, занимают во мнении этого народа низшую степень. Ими можно пренебречь, не теряя уважения сограждан, может быть, даже его лишиться, владея этими качествами.

Столько же произвола проявляется у американцев и в классификации пороков.

Есть наклонности, считающиеся предосудительными с точки зрения общего разума и общечеловеческой совести и которые находятся в соответствии с исключительными и временными потребностями американского общества. Они осуждаются там слабо, иногда же одобряются. Я особенно отмечу страсть к богатству и вторичные склонности с ним связанные. Чтобы расчистить, оплодотворить и преобразовать этот огромный необитаемый материк, занимаемый американцами, им необходимо постоянное содействие какой-нибудь сильной страсти; такой может быть только страсть к обогащению, поэтому она не осуждается в Америке, а если не переступает границ, отведенных ей общественным мнением, то считается даже почетной. Американец называет благородным и достойным уважения стремлением то, что наши средневековые предки называли низкой жадностью; точно так же американец клеймит именем необузданной и варварской дикости их завоевательный пыл и воинственный дух, которые постоянно вовлекали их в новые войны.

В Соединенных Штатах состояния легко и быстро уничтожаются и снова возникают. Страна эта безгранична и полна неисчерпаемых богатств. Население имеет все потребности и желания существа, которое растет, и как бы оно ни напрягало свои силы, всегда вокруг него остается еще много благ, которыми оно не может завладеть. В таком народе если чего можно опасаться, то не разорения нескольких лиц, вскоре поправляющихся, но бездеятельности и изнеженности всей нации. В смелости, какой отличаются американцы в своих промышленных предприятиях, кроется главная причина их быстрого успеха, силы и величия. Промышленность для американцев похожа на лотерею, где немногие ежедневно теряют, а государство всегда выигрывает. Подобный народ должен относиться благосклонно и с уважением к проявлению смелости в области промышленности, но всякое смелое предприятие ставит в опасное положение состояние как самого предпринимателя, так и всех лиц ему доверяющих. Глядя на коммерческий риск как на нечто похвальное, американцы ни в каком случае не могут осуждать склонность людей к нему.

Вот почему в Соединенных Штатах так снисходительно относятся к обанкротившемуся коммерсанту. Честь его вовсе не страдает от подобного несчастья. В этом американцы отличаются не только от европейцев, но и от всех торговых народов нашего времени, зато они не похожи ни на один из них по условиям своего существования и потребностям.

В Америке с непонятной для других народов строгостью относятся к такого рода порокам, которыми нарушается чистота нравов и которые влекут за собой разрыв брачных уз. На первый взгляд