Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

это явление странным образом противоречит той снисходительности, какая замечается у американцев по другим пунктам. Удивительным кажется встретить у одного и того же народа, с одной стороны, такую строгость в нравственных вопросах, а с другой – снисходительность.

На самом же деле эти явления не так противоречивы, как можно было бы подумать. Общественное мнение в Соединенных Штатах снисходительно относится к жажде обогащения, возвышающей промышленное значение и благоденствие нации, и особо осуждает развращенность нравов, которая отвлекает человека от стремлений к благосостоянию и расстраивает внутренний семейный порядок, столь необходимый для успешного ведения дел. Поэтому, чтобы приобрести уважение своих ближних, американцы вынуждены подчиняться привычке к правильной жизни. В этом смысле можно сказать, что они видят свою честь в чистоте нравов.

Американская честь сходится с древней европейской честью в одном пункте – она ставит мужество во главе всех прочих достоинств и считает его самой необходимой нравственной обязанностью человека, но мужество здесь рассматривается с иной точки зрения.

В Соединенных Штатах военная храбрость ценится мало, тут более известно и более уважается мужество, заставляющее пренебрегать яростью океана для того, чтобы скорее достигнуть пристани, без жалоб переносить бедствия, причиняемые странствованиями по пустыне, и мириться с одиночеством, самым ужасным из всех бедствий; мужество, которое делает людей почти нечувствительными к внезапной гибели с трудом нажитого состояния и тотчас снова дает силу для приобретения нового. Мужество этого рода необходимо для существования и благоденствия американского Союза, поэтому оно и считается в нем самым почетным, отсутствие его влечет за собой позор.

Я укажу еще на одну особенность, она окончательно прояснит мысль, высказанную в данной главе.

В таком демократическом обществе, как Соединенные Штаты, где состояния мелки и непрочны, все трудятся, и труд приводит ко всему; благодаря этому, создалось обратное понимание правил чести, осуждающее праздность.

Я встречал в Америке богатых молодых людей, которые по темпераменту были враждебны всякому тяжелому труду, а между тем вынуждены были иметь какую-нибудь профессию. Природные склонности и богатство позволяли им быть праздными, но общественное мнение настойчиво запрещало им это, и они должны были повиноваться. Напротив, у европейских народов, где аристократия еще борется с увлекающим ее потоком, я часто видел людей, которых собственные проблемы и желания побуждали к труду, но которые жили в праздности для того, чтобы не лишиться уважения равных себе, и таким образом предпочитали скуку и нужду трудовой жизни.

Кто не видит в этих столь противоположных требованиях двух различных уставов, которые оба, однако, вытекают из понятия о чести?

То, что по преимуществу называли честью наши отцы, являлось в сущности только одной из ее форм; они придали родовое название тому, что было лишь видом этого рода. Итак, честь существует в демократические века так же, как и во времена аристократии. Но нетрудно показать, что понятие о демократической чести имеет иной характер.

Ее предписания не только отличны от предписаний аристократической чести, но мы увидим сейчас, что они менее многочисленны и ясны и что законы ее не так строго исполняются.

Сословие всегда находится в гораздо более обособленном положении, чем народ.

Нет ничего более исключительного, чем маленькое общество, которое неизменно состоит из одних и тех же семей, как, например, средневековая аристократия, и цель которого заключается в том, чтобы сосредоточить и удержать в своих руках с передачей по наследству просвещение, богатство и власть.

А чем исключительнее положение общества, тем многочисленнее его особенные потребности и тем более разрастаются соответствующие этим потребностям понятия о чести.

Предписания чести всегда будут менее многочисленны у народа, не имеющего резко разграниченных сословий. Если возникнут такие нации, в которых трудно будет отыскать даже следы классов, то круг понятий о чести ограничится в них незначительным числом правил, которые будут приближаться к нравственным законам, принятым всем человечеством.

Значит, предписания чести будут менее странны и многочисленны у народа демократического, чем у аристократического.

В то же время они будут менее ясны. Это неизбежно вытекает из предыдущего.

Но когда отличительные особенности чести не многочисленны и менее своеобразны, тогда часто должно быть трудно их различить.

Но есть еще и другие причины.

У аристократических народов Средних веков поколения сменяли одно другое, не изменяясь; каждая семья там была как бы одним бессмертным и вечно неизменным человеком; идеи их были так же малоподвижны, как и общественное положение.

Поэтому каждый человек там всегда видел перед собой одни и те же предметы и рассматривал их с одинаковой точки зрения; ум его постепенно проникал в самые мелкие подробности, вследствие чего, со временем, его взгляды не могли не сделаться ясными и отчетливыми. Таким образом, люди времен феодализма не только имели необыкновенные понятия о чести, но каждое из них рисовалось в виде четкого и определенного образа в их уме.

Ничего подобного не может быть в такой стране, как Америка, где все граждане подвижны, где общество, само постоянно подвергаясь изменениям, изменяет, сообразно с потребностями, и свои мнения. В такой стране лишь мимоходом обращают взгляд на правила чести, но редко имеют время для того, чтобы остановить на них свое внимание.

Но даже если бы общество и было неподвижно, то все-таки в нем было бы трудно установить смысл, который следует придавать слову «честь».

В Средние века, когда каждый класс имел свою честь, одно и то же мнение не принималось большим числом людей, что и позволяло придавать ему точную и определенную форму. Это было тем легче, что все признававшие это мнение, находясь в совершенно одинаковых и исключительных условиях, были склонны подчиняться предписаниям закона, существовавшего для них одних.

Таким образом, был создан полный и подробный кодекс чести, где все было предусмотрено и определено заранее, который служил для человека четким и всегда явственным руководством в его поступках. У демократического народа, подобного американскому, где классы слились и где все общество представляет собой одно целое, в котором все части, его составляющие, сходны, но не вполне тождественны, никогда нельзя точно сговориться насчет того, что дозволено или запрещено правилами чести.

У этого народа существуют, конечно, национальные потребности, из которых вытекают общие для всех понятия о чести, но подобные понятия никогда не возникают в одно и то же время, одинаковым образом и с одинаковой силой; в уме всех граждан законы чести существуют, однако часто у них нет истолкователей.

Смешение этих понятий еще гораздо сильнее в таких демократических странах, как наша. Здесь различные классы, составлявшие старинное общество, перемешавшись друг с другом, но еще не слившись окончательно, постоянно вносят из одного класса в