Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

другой различные и часто противоположные мнения на честь, и каждый человек по своей прихоти расстается с некоторыми взглядами своих предков, сохраняя другие, так что, среди стольких произвольных мер, никогда не может выработаться правил для общего руководства. При подобных условиях становится почти невозможным заранее определить, какие поступки будут признаваться достойными уважения, а какие будут осуждаться. Это самое трудное время, но оно не бывает продолжительным.

У демократических народов правила чести, будучи неточно сформулированными, являются вследствие этого и менее могущественными, поскольку трудно с уверенностью и твердостью применять закон, который не вполне известен. Поскольку общественное мнение, являющееся авторитетным и естественным толкователем законов чести, само ясно не отличает, в какую сторону следует направить осуждение, в которую похвалу, то оно лишь нерешительно произносит свой приговор. Порой случается, что оно противоречит само себе, часто оно остается спокойным и не вмешивается в дело.

Относительная слабость правил чести в демократиях имеет еще и многие другие причины.

У аристократических народов одинаковые законы чести признаются только в определенном круге людей, часто весьма ограниченном и всегда отделенном от прочих членов человеческого рода. Поэтому они легко смешивают и сливают в своем уме честь со всеми особенностями, отличающими их. Она кажется им как бы чертой их образа. Они применяют различные ее правила со всей горячностью личного интереса и вносят, если можно так выразиться, элемент страсти в повиновение ее требованиям.

Эта истина особенно ярко бросается в глаза при чтении средневековых сборников обычного права, в статье о судебных поединках. Из них мы узнаем, что дворяне, при своих распрях, должны были действовать копьем или шпагой, тогда как простолюдины должны были сражаться между собой на палках, «потому что у простолюдина нет чести». Это не значило, как полагают в наше время, что эти люди были достойны презрения, это свидетельствовало лишь о том, что об их поступках судили на основании иных правил, чем о поступках аристократии.

На первый взгляд удивительно то, что, когда честь господствует в полной силе, тогда ее предписания бывают очень странными, так что кажется, как будто ей подчиняются тем охотнее, чем более правила ее уклоняются от здравого рассудка. Вследствие этого приходили иногда к тому выводу, что правила чести сильны именно своей нелепостью.

Оба эти явления действительно имеют общее происхождение, но не вытекают одно из другого.

Честь бывает странной постольку, поскольку она считается выразительницей особенных потребностей незначительной группы людей, и потому она и сильна, что служит выражением такого рода потребностей; итак, честь сильна не потому, что ее требования странны, но странными и могущественными они являются по одной и той же причине.

Я сделаю еще одно замечание.

У аристократических народов все классы различны, но и все они неподвижны; каждый человек занимает в своей сфере определенное место, которого не может оставить и в котором видит вокруг себя лиц, связанных с ним одинаковым образом. У этих народов никто не надеется и не боится быть незамеченным; там нельзя встретить человека самого низкого положения, кто не имел бы собственной сферы действия и был бы свободен вследствие своего ничтожества от осуждения или похвалы.

Напротив, в демократических государствах, где все граждане смешаны в одной толпе и находятся в постоянном движении, общественное мнение не имеет прочности; предметы и отношения, на какие оно распространяется, ежеминутно исчезают и ускользают от него. Законы чести там всегда будут менее повелительны и требовательны, поскольку они действуют лишь на виду у всех, чем честь и отличается от обыкновенной добродетели, которая живет сама в себе и находит удовлетворение в собственном признании.

Если читатель хорошо понял все сказанное выше, то он должен согласиться, что между неравенством общественных положений и тем, что мы назвали честью, существует тесная и необходимая связь, которая, если не ошибаюсь, не была еще ясно указана. Поэтому я должен сделать еще последнее усилие, чтобы хорошенько уяснить эту связь.

Нация занимает особое место в человеческом роде. Независимо от общих для всего человечества потребностей, она имеет свои особые интересы и нужды; в ней скоро устанавливаются определенные взгляды на позорное и похвальное, свойственные лишь ей одной и носящие среди граждан название чести.

Внутри этой нации зарождается сословие, которое, выделяясь из других классов, усваивает особые потребности, а они порождают особенности во взглядах. Можно вообразить, насколько представления этого сословия о чести, странным образом составленные из своеобразных понятий нации и еще более своеобразных сословных понятий, будут далеки от обычных взглядов, общих для всех людей.

Мы дошли до крайнего предела, теперь вернемся обратно.

Сословия сливаются, привилегии уничтожаются. По мере того как люди, составлявшие нацию, делаются сходными и равными, их интересы и потребности сливаются, вследствие чего у каждого сословия исчезают своеобразные понятия, называвшиеся честью; теперь честь вытекает только из особенных потребностей, свойственных самой нации. Она выражает ее индивидуальность в среде других народов.

Наконец, если бы можно было предположить, что сольются все племена и что все народы мира придут к тому, что будут иметь одинаковые интересы и потребности и не будут отличаться друг от друга никакими характерными особенностями, тогда прекратилась бы условная оценка человеческих действий; все смотрели бы на них одинаковыми глазами, общим мерилом служили бы потребности, общие всему человечеству и сознаваемые совестью каждого человека. Тогда остались бы только простые и общие понятия о добре и зле, с которыми в естественной и необходимой связи находились бы понятия о похвале или порицании.

Итак, выражая свою мысль в одной общей формуле, я скажу, что именно несходства и неравенства людей создали понятие о чести. Оно ослабевает по мере того, как сглаживаются различия, и исчезает с их уничтожением.

Глава XIX

Почему в Соединенных Штатах так много честолюбивых людей и в то же время так мало возвышенного честолюбия

Первое, что поражает нас в Соединенных Штатах, – это бесчисленное множество людей, желающих выйти из своего природного состояния; второе – это малочисленность людей возвышенного честолюбия среди всеобщих честолюбивых стремлений. Нет американца, который не сгорал бы желанием возвыситься, но почти нельзя встретить таких, которые, по-видимому, питали бы очень широкие надежды или высоко направляли свои стремления. Каждый неустанно заботится о приобретении богатства, известности, власти, но никто не смотрит на все это с высшей точки зрения.

Сначала это удивляет, поскольку ни в обычаях, ни в законах Америки нельзя найти ничего такого, что бы могло ограничивать желания и ставить преграды их всестороннему проявлению.

Кажется трудным объяснить столь странное положение вещей равенством состояний, так как в то время,